Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

— А мальчишка? — Даша снова повернулась ко мне.

— Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится — решим, что с ним делать. Если нет… — я не закончил, но все поняли.

Повисла тишина.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда по местам. Фрол — показывай яму. Зыков — организуй конвоирование. Сидоров — завяжи очкарику глаза. И… — я помедлил. — Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что-нибудь — сразу ко мне.

Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.

— Гена, — окликнул я Сидорова. — Когда поведёшь очкарика в яму — пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.

Сидоров кивнул.

Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по-русски:

— Осторожно, корень.

Никакого корня там не было. Но Шрайбер — слепой, с тряпкой на глазах — на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть-чуть. Едва заметно.

Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.

Может, споткнулся. Может, совпадение.

А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.

Из погреба за водой вышла Даша — на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что-то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.

Последние лучи солнца гасли на верхушках елей. Лихорадка снова брала своё: тело налилось свинцом, а в голове стоял тупой гул, как в пустом железном баке. Но спать было нельзя. Не сейчас.

Я смотрел в темнеющий лес — туда, куда увели Шрайбера, — и повторил про себя: «Проверю завтра»…

Глава 9

Дверь скрипнула.

Рука сработала раньше головы: пальцы сами сомкнулись на рукояти «Парабеллума», ствол повело к дверному проёму. И только потом пришло всё остальное — топчан, дырявая попона, жар, тёмные брёвна потолка в копоти и паутине, медленно плывущие перед глазами. То ли от температуры, то ли оттого, что глаза давно не видели ничего, кроме серого болотного света.

— Спокойно, командир, — Зыков появился в проёме и, увидев в моих руках пистолет, поднял ладонь. — Свои! Я по делу.

— Что случилось? — прохрипел я, разлепляя пересохшие губы, и опустил ствол.

Аспирин, который дал Фрол, работал скверно. Или порошок был просрочен, как я и думал, или моей болячке требовалось что-то покрепче. Спать хотелось зверски — и не спалось. Вместо сна приходили обрывки воспоминаний моего мира: лица людей, которых я уже потерял, родственников, которые… В общем, дрянь, а не отдых. А из угла избы сипло, с присвистом, дышал раненый немец — единственный звук, не дававший забыть, что война лежит со мной под одной крышей.

— Да ничего хорошего, но и плохого пока нет, — Зыков присел на корточки рядом с топчаном, держа в руках котелок с чем-то дымящимся. — На вот, бульон. Петька сварил из того, что Архип добыл. Пей. Тебе поправляться нужно, Стас, иначе ты тут реально окочуришься, и я останусь с этим балаганом на руках.

Я взял котелок… и это было очень сложно. И всё же, несмотря на дрожь в руках, я сделал пару глотков. И, к слову, мне стало чуточку легче.

— Спасибо, — сказал я, возвращая котелок. — Что там с периметром? С пленными?

— Пленные сидят на жопе ровно, — фыркнул Зыков. — Рыжего в яму определили.

— Определили?

— Шёл-то он смирно, — усмехнулся старшина, — а у самого края упёрся, как бык перед бойней. Пришлось дать направление. Но, — он увидел выражение моего лица, — не переломался. Жив-здоров, сволочь.

— Остальные?

— Очкарик воду таскает да хворост, под конвоем Гены. Топор я ему в руки давать не стал — перебьётся. Раненый… — Зыков кивнул на угол, откуда доносилось сиплое дыхание. — Сам слышишь. Даша говорит, жар спал, но вряд ли выживет.

— Тебе его жалко?

— Плевал я на немцев, — отрезал Зыков и вдруг замялся. — Тут ещё кое-что, командир…

Он опустил голову, облизнул губы — явно собирался со словами. И наконец выдал:

— Чук пропал.

Я поднял глаза.

— Пропал?

— Ага… ушёл пацан на северную тропу, проверить, нет ли следов, — и как сквозь землю провалился. Срок вышел с час назад. Я уже хотел было собирать поисковую группу, но, сам понимаешь, людей — раз-два и обчёлся. Архип с Фролом с рассвета в лесу, травы для тебя ищут. Кого я сниму? Гену с гати?

Хотелось ответить, что нужно подождать ещё час, что Чук — парнишка шаристый, не пропадёт. Хотелось. Но командир, который командует «подождём ещё часок», — это не командир, это надежда на авось.

— Гену с гати не снимать, — я стиснул зубы от боли в конечностях и заставил себя сесть, потом подняться. Шагнул к стене, привалился к ней плечом. — Петька пусть остаётся на НП. Пойдёшь по северной тропе сам, до развилки. Дальше не лезь. Я подстрахую отсюда, у меня ещё…

Договорить я не успел. С улицы донёсся голос Сидорова. Зыков мгновенно развернулся, метнулся к двери, отворил — и на пороге появился сам Гена.

— Командир! — голос у Сидорова был радостный. — Наши! Чук вернулся! И не один!

Я выглянул из-за спины Зыкова. По лагерю шагал Чук, а следом за ним шла Ганна.

— Ганна? — выдохнул я, не веря своим глазам.

Девушка была… похожа на мертвеца, если честно. Вся в грязи, под глазами огромные мешки, словно она трое суток не спала. Но я чертовски рад был её видеть.

Правда… она одна? Если да, то что с остальными? Твою же…

— Здравствуйте, — прохрипела она, остановившись у крыльца и тяжело дыша. — Еле нашла вас. Если бы не этот, — она кивнула на Чука, — так бы и сгинула в камышах.

— Встретил её за Сухим Логом, со стороны топи, — тут же отчитался Чук. — Шла одна… чуть не пристрелил в тумане, вовремя голос подал.

— Хорошо, что не пристрелил, — Ганна криво усмехнулась, но тут же