Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

Даша, вышедшая на голоса, оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот.

— Покажи.

— Ерунда. Ребро ушибла, через валежник летела, — отмахнулась Ганна. — Воды дайте… и присесть. Есть новости, Стас. Много. И все — плохие.

Даша всё-таки быстро ощупала её бок — Ганна шипела, но терпела, — поджала губы: «Трещины вроде нет. Потом перетяну», — и лишь после этого пошла за котелком с тёплой водой.

Мы усадили Ганну у скрытого костра. Пила она жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капая на грязную одежду. Я сидел напротив, кутаясь в попону. Зыков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и сверлил её взглядом. Он не очень-то доверял тем, кто уходил и возвращался. Для войны это нормально. Доверие здесь стоило дороже золота, и раздавать его направо и налево было чревато пулей в спину.

— Хвоста не было? — спросил старшина раньше меня. — Кто тебя видел по дороге?

— Никто, — Ганна выдержала его взгляд. — Потому и шла трое суток, а не сутки. У Сухого Лога немцы пост поставили: двое, пулемёт, мотоцикл в кустах. Лесовозную дорогу тоже стерегут. Пришлось обходить по самому краю топи, крюк вёрст в десять дала.

Вот оно что. Юргенс запечатывал выходы — аккуратно, по уставу. В топь не суются, но горлышко бутылки держат.

— Рассказывай, — поторопил я, когда котелок опустел.

Ганна вытерла рот тыльной стороной ладони:

— Людей я довела. Осели в Новиках — деревня в трёх километрах к западу от Сухого Лога. Но, Стас… там не сахар. Еды мало, дети плачут, бабы на взводе. За старшую я оставила тётку Зинаиду — баба крепкая, но и она долго не удержит. Они боятся. Считают, что мы их бросили.

— Бросили⁈ — я даже задохнулся. — Мы их, так-то, от расстрела спасли!

— Страх память короткую делает, — Ганна пожала плечами. — И это ещё полбеды. Миша, тот, что всю дорогу ныл, хочет вернуться и сдаться. Думает, немцы помилуют.

— Идиот, — сплюнул Зыков. — Помилуют! Догонят и ещё раз помилуют. К стенке или в яму — вот и вся милость.

— Вот и я ему то же самое сказала. Да только он там не один такой.

Я потёр переносицу, унимая стук в висках.

— Чук.

— Здесь, командир.

— Будешь связным. Раз в двое суток — туда и обратно. Зинаиде передай: сидеть тихо, как мыши, мы придумаем, что делать. И вот ещё что… — я помолчал секунду. — Миша. Скажи Зинаиде: глаз с него не спускать. Соберётся уходить — пусть вяжут. Не до сантиментов. Один его поход «сдаваться» — и немцы раскрутят его за час. От Миши ниточка потянется к Новикам, от Новиков — сюда.

— Сделаю, — кивнул Чук. Спокойно, по-взрослому кивнул.

— Дорога-то между нами надёжная? — уточнил я у Ганны.

— Тропа, по которой я шла. Часа три ходу через болото, если знать. Немцы опушку иногда патрулируют, но в саму топь не лезут.

Чук молча кивнул, подтверждая её слова.

— Я ещё не всё рассказала, — Ганна понизила голос. — Новики — полбеды. Основная беда — Кукуевка.

— Что за Кукуевка?

— Деревня, вёрст семь-восемь от вас, за грядой. Немцы через тамошнего старосту вынюхивают: нет ли где раненых, не прячет ли кто женщин с детьми, не видел ли кто следов, ведущих к болоту. Староста — трус, а трус опасней предателя: сдаст кого угодно, лишь бы самому уцелеть. Немцы ему муку посулили — мешок за каждую семью, что наших укрывает.

— И желающие найдутся?

— Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные — тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, — сдадут и не поморщатся.

Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.

Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где-то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.

— Разберёмся, — коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.

А у меня — дрогнул. Где-то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, — за то, что они могут сделать. Ещё не сделали — могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.

— Ганна, ты молодец, — сказал я. — Ты для нас сейчас — единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.

— Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, — она тяжело поднялась и побрела в избу.

Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.

Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников — на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.

И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.

Я повернул голову. Даша шла ко мне — измученная, лицо в саже и грязи, — но походка была другая. Лёгкая.

— Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал — и она дала грудь. Он взял. Ест.

— Она… выкарабкается?

Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.

— Кризис, кажется, переломился, — сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. — Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит — вытяну. Обоих вытяну.

— Спасибо, Даш.

Она посмотрела на меня — и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти — нет. Уже что-то.

— Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.

Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ-палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом — малыш, завёрнутый в