Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

Живите, подумал я. Хотя бы вы двое — живите.

Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, — руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.

«Осторожно, корень» он вчера прошёл чисто. Ладно. Поднимем ставку.

— Гена, — сказал я по-русски, ровным, скучным голосом, когда они поравнялись со мной. — Рыжего утром в расход. К дальней яме отведёшь. Патрон не трать — штыком.

Сидоров, умница, даже бровью не повёл — только пальцы на ремне винтовки на миг сжались. А я смотрел на Шрайбера. На шаг. На кадык. На уголки губ.

Ничего. Ни сбившегося шага, ни дрогнувшего кадыка. Либо он действительно ни слова не понимает по-русски, либо выдержка у него такая, что впору позавидовать.

Но одно я всё-таки увидел. Ухмылка сошла. Не сразу — шагов через пять. Просто взяла и стёрлась с лица, как след с мокрого песка.

Совпадение? Может быть. Устал человек улыбаться, бывает. Только я в такие совпадения верил слабо. Ничья, герр Шрайбер. Пока — ничья.

Вторым событием, которое меня по-настоящему порадовало, был Петька.

Мальчишка сидел на наблюдательном пункте с моим биноклем — наблюдательным пунктом служили нижние ветви сосны над гатью. Я подошёл, окликнул. Он тут же спустился.

— Докладывай.

Петька вытянулся по стойке «смирно»:

— На северо-западе движения не наблюдаю. Ветер северо-восточный, три-четыре метра в секунду. На тропе к югу замечена лиса: вышла к воде, попила и ушла обратно в лес. Других следов нет!

Вот тут я, признаться, охренел. Стоял и смотрел на него, приоткрыв рот.

— Ты откуда знаешь… про скорость ветра?

— Зыков научил!

— Ну, раз Зыков научил… — я усмехнулся. — Молодец. Неси службу дальше.

Петька неумело козырнул и полез обратно на дерево.

У избы меня перехватили «наши» старики — вернулись из леса. Архип нёс охапку трав и кореньев, Фрол что-то рассказывал ему, жестикулируя. Увидев меня, оба застопорились, а затем Архип радостно заулыбался:

— Глянь, что нашли!

— Это вот, — Фрол указал на пучок в руках друга, — иван-чай и мать-и-мачеха. Знаешь, зачем они?

— От жара спасают.

— Именно! А это, — он показал коренья, — лапчатка, или калган…

— Силы поднимает, кровь останавливает, — перечислил я. — Знаю, короче. Молодцы! Вот ей-богу, молодцы.

— Отвар сделаем, и тебе полегче станет, — Архип убрал улыбку с лица и заговорил серьёзно. — К вечеру будешь как новый. Ну… как подержанный, но на ходу.

— Варите.

Они уже двинулись к костру, когда я окликнул:

— Фрол. Кукуевку знаешь?

Старик обернулся.

— Как не знать. Недалеко она, за грядой. У меня там знакомая, Нюра. Муж её, Ефим, друг мой был. На первой мировой сгинул. И сына она потеряла — там же, на фронте, в шестнадцатом. Я похоронку своими руками держал. Немцев Нюра ненавидит люто, всем нутром. А что?

— А то, что тамошний староста наших людей за мешок муки продаёт. И братья Кулаковы ему в помощь вынюхивают.

— Кулаковы… — Фрол сплюнул. — Знаю таких. Сволочи, каких поискать. Ещё отец их капканы по чужим угодьям ставил.

— Тогда думай про Нюру. Если подойти к ней с толком — она может стать нашими глазами и ушами в Кукуевке.

— Подойдём, — кивнул Фрол. — С толком — подойдём.

Старики ушли колдовать над котелком, а я привалился к стене избы и окинул взглядом наш крошечный лагерь. И вдруг осознал нечто важное: лагерь работал. Не просто существовал, терпел и ждал — работал. Петька на НП считает ветер. Гена стережёт пленных и гать. Даша вытягивает с того света Веру с малышом. Старики варят лекарство. Чук завтра уйдёт связным.

Оставался Зыков. Я нашёл его у гати — старшина стоял и смотрел на воду.

— Старшина, — окликнул я.

Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.

— Чего, командир?

— Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.

— Подумал уже, — коротко ответил Зыков. — Пара идей есть. Обмозгую — доложу.

— И ещё, — я понизил голос. — Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что-то.

— Улыбался, — поправил старшина. — С полудня как отрезало. Смурной ходит.

— Вот и я заметил, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Разговорить бы его пораньше.

— Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт — расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.

И он был прав. Мы жили. У нас было будущее — трудное, но было. Мы вытащили из-под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное — мы есть. Мы — боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы — хозяева этого болота.

Я уже повернулся к избе, когда что-то царапнуло глаз.

Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась — и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.

Ветер сменился.

«Потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.

— Костёр гасите! — крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. — Отвар потом доварите. Живо!

Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.

Выдаёт дым.

* * *

В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.

— Собрался, что ли? — Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.

— Староста сказал: за семью, что прячется, — мешок муки, — Стёпка головы не поднял. — А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.

— В топь не полезу, — Ванька сел рядом. — Гиблое там место. Деды туда не совались.

— А в топь и не надо, — Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом — по-звериному, коротко. — Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.

— Может, пастухи?

— Какие в топи пастухи, дурень? — Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. — По росе пойдём.

— Куда?

— Откуда