Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

Бородатый на секунду замер, опустив ружьё. Он не понял, куда делся мальчишка. Огляделся. Второй налетел на него сзади, едва не сбив с ног.

— Куда⁈ Куда он делся⁈ — зашипел бородатый, поводя стволами.

— Там нет никого, Стёп!

Ага, значит рыжий это Стёпа, а второй — Ваня. Ладно, будем знать.

— Давай, уйдём⁈ — не унимался Ваня. — Тут трясина!

Стёпка вскинул двустволку туда, где только что мелькнул Чук.

Я уже тянул «Парабеллум» на линию выстрела, понимая, что если он нажмёт — вся наша тихая охота пойдёт к чёрту.

И в этот момент Зыков дал сигнал: короткий свист, имитирующий птицу.

Гена Сидоров как чёртик из табакерки выскочил из-за толстой коряги справа от Стёпы. Он не стал тратить время на окрик. Ударил прикладом винтовки снизу вверх, целя в руку с двустволкой.

Стёпка взвыл, роняя ружьё. Один курок всё-таки щёлкнул, но ствол уже ушёл в мох, и выстрела не было. То ли пустой патронник, то ли старый капсюль дал осечку. Я в такие подарки судьбы не верил, но принимать их умел.

Стёпка инстинктивно левой рукой полез за голенище сапога, куда, видимо, засунул охотничий нож, но Гена был быстрее. Второй удар, наотмашь, сбил браконьера с ног. Третий был уже лишним — злым, с выдохом, как будто Гена бил не человека, а всё, что за эти дни загнало его в болото. Зыков шагнул и придержал его за плечо.

— Хватит.

Стёпка рухнул лицом в мох, захрипев и дёргаясь.

Зыков к тому моменту уже развернулся и взял на мушку второго. Ванька замер на месте. Его глаза расширились так, что казалось, вот-вот выпадут из орбит.

«И вправду, трус, — пронеслось в моей голове. — Ганна была права».

Парень поднял ствол берданки вверх, затрясся, а потом медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени.

— Не убивайте! — в прямом смысле этого слова, заскулил он. — Не убивайте, братцы! Это всё Стёпка… я не хотел… да мы вообще ничего не сделали! Вы чего это, братцы?

«Братцы? Морда ты, убл… урод, в общем. Ссышь, когда страшно?»

Зыков сделал несколько шагов вперёд, вырвал из рук Вани берданку. Гена же навалился на уже слегка очухавшегося и бьющегося в захвате Стёпку, выкручивая ему руки.

— Связать! — коротко бросил я. — Для профилактики, каждому под дых, хоть кулаком, хоть сапогом.

Вышедшая Ганна подала приготовленные верёвки. Через пару минут братья Кулаковы лежали на тропе, каждый связанный отдельно, с руками за спиной.

Стёпка перестал дёргаться. Он лежал на боку, щека утоплена в мох. Из сломанного носа текла кровь. Он поднял на меня глаза. Взгляд был полон такой звериной, лютой ненависти, что становилось ясно: если бы не верёвки, он бы перегрыз мне горло прямо сейчас. Этот человек не остановится. Он не простит. Ванька, наоборот, скулил и дрожал всем телом.

Я стоял над ними и смотрел. Долго смотрел… потому что понимал кое-что очевидное…

Одно дело — перехватить лазутчиков. А вот другое дело — решить, что с ними делать. И проще всего было пристрелить обоих прямо здесь: отпустить их — всё равно что самому подписать себе приговор.

Но…

Свою вчерашнюю моральную дрожь — «не немцы, свои» — я уже пропустил через себя за весь прошедший вечер. Сегодня цепляться за неё было роскошью. Стёпка с Ванькой продали бы нас за мешок муки, не задумываясь — предатели, ничем не лучше немцев. Жалеть тут было некого.

И всё же убивать их вот так, сразу, я не спешил. Была причина.

— Ваню — к Гене, — наконец сказал я. — Держать отдельно от всех. Вечером допросим. Этого урода, — показал на Стёпу. — Под усиленный конвой, к немцам. Сторожить вдвоём. Если дёрнется, можете до полусмерти избить.

Зыков посмотрел на меня, но промолчал и кивнул. Хотя я знал, о чём он думал: «Проще было шлёпнуть, командир».

Может, и проще. Но сейчас мне нужны были не трупы. Мне нужны были ответы.

— Выполняй.

Проверили узлы, перетянули верёвки так, чтобы не пережали кисти до онемения, и только потом подняли братьев на ноги.

В лагерь шли долго. Завязали этим уродам глаза, чтобы случись… случись что, они не смогли уйти или сразу сориентироваться на местности. Так что плутали и путали следы.

К вечеру жар отпустил. Не ушёл — именно отпустил: затаился где-то под рёбрами и ждал своего часа. Даша так и сказала, в лоб: «Это не „вылечился“, Стас. Это „отпустило“. Неделю бы тебе сухим и в тепле — иначе вернётся, и второй раз я тебя не вытащу». Недели у меня не было. Я сидел на пеньке у избы, кутаясь в трофейную немецкую куртку и смотрел, как садится солнце.

Ужин сегодня был — грибная жижа да остатки вчерашнего бульона. Дичи Архип третий день не брал: стрелять возле лагеря я сам запретил, а по силкам в такой сырости не набегаешься.

Зыков подсел ко мне на пенёк, молча протянул кружку. Я сделал пару глотков и вернул.

— Стёпка не заговорит, — сказал старшина, глядя на запад, где небо уже горело рыжим. — Я таких знаю. Лицо такое… нечеловеческое. Он скорее сдохнет.

— Стёпка мне и не нужен, — я вытер губы тыльной стороной ладони. — Мне Ваня нужен.

Зыков покосился на меня.

— Думаешь, расколется?

— Думаю, да. Он и так уже чуть не обмочился, когда ты наставил на него оружие. Стёпка — стержень. Убери стержень — Ванька посыплется. Ему ведь тоже жить хочется.

Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.

— Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… — Зыков помолчал. — Я бы его не ставил на допрос.

— Почему?

— Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего-то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.

— Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут — куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.

— Один?

— Ты будешь рядом. Но говорю я.

Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:

— Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.

Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме — глянуть на ночь, как там наше хозяйство.

Шёпот я услышал