Пузырь - Чо Ыно

Брови Хангёля взлетели, потом сдвинулись, дрогнули и снова приняли ровное положение.

– Ну и как? – спросил он, глядя на меня выжидающе.

Я сглотнула и выдавила:

– Что же это такое – Окраина?

Глава 16

Хангёль тогда мне так и не ответил. Он несколько раз открывал рот, но так и не решился ничего сказать и просто ушел с виноватым лицом. Я попыталась остановить его, выспросить хоть что‐то, но – бесполезно. Решила дождаться вечера, когда мы обычно разговаривали в нашей квартире в оценочном институте, и выяснить все там. Но похоже, он ушел к себе домой. Я опустила голову и, будто в полусне, поплелась в столовую одна.

– Ноль седьмая! – 95‐й радостно поднял руку. Он тоже ужинал без оценщика. 60‐я, сидевшая со своим наставником, извинилась и пересела к нам.

Мои друзья оживленно разговаривали, а я молча пережевывала ужин. Не ожидала, что Хангёль станет избегать меня или моих вопросов. Сердце сдавила знакомая тревога – та самая, что жила со мной в Центре, где я не могла открыть глаза. Привычное одиночество.

Можно ли ему верить?

Окраина должна была быть местом свободы, местом, где можно видеть чувства на лицах других и доверять им!

Я украдкой посмотрела на 95‐го и 60‐ю. А им можно доверять? 95‐й – второй после Хангёля человек, с кем я была близка. Он работал в отделе распределения, мог что‐то знать о складах. Но если я расскажу, что выходила в запретную зону, сохранит ли он секрет? Интуиция подсказывала, что да, ему можно довериться. Но еще пару часов назад мне казалось, что и Хангёль заслуживает доверия.

Я крепко сжала губы и ссутулилась, словно прячась в пузыре. Все снова было похоже на Центр.

– Серьезно? Ты и правда бывал на Окраине? – вдруг спросила 60‐я, и я насторожилась.

95‐й кивнул.

– О чем вы? – спросила я.

– 60‐я жила на Окраине, пока не попала в Центр.

– Откуда ты знаешь? – Я удивленно посмотрела на них.

– Слабо помню, я была совсем ребенком. Меня опекун перевез. Я тогда спросила, зачем мы переезжаем, и он ответил, что получил повышение.

– А я тоже раньше жил на Окраине, и меня тоже перевезли в детстве. Говорили, что опекун подал заявку на переселение и нам повезло, что ее приняли.

Я вспомнила слова своего опекуна: «Мы пришли с Окраины. Но теперь живем в Центре, так что больше не спрашивай». Коротко, но смысл был тот же. Все мы оказались детьми, которых опекуны вывезли в Центр и которые потом вернулись на Окраину.

– А остальные? Тоже сначала жили на Окраине?

– Насколько знаю, да. Хочешь, спрошу? – предложила 60‐я.

95‐й с любопытством посмотрел на меня, и я с трудом удержалась от вопроса: «А это не опасно?» Тем временем 60‐я прошлась по столам, перешептываясь с другими, и вернулась.

– Так и есть. Похоже, все мы родились на Окраине.

– Вот это да… – 95‐й удивленно рассмеялся.

Но я не смогла улыбнуться. Выходит, что при отборе главным условием было рождение на Окраине. Нас не «выбрали», чтобы мы попали сюда, а «позволили вернуться».

Что, если мои догадки верны?

Мы все одного возраста. Что, если мы оказались здесь по выбору кого‐то, кто все это время наблюдает за нами? В памяти всплыли напряженные взгляды оценщиков и строгие правила и запреты. В голову закралось неизбежное сомнение.

Хангёль не мог мне солгать.

Я резко мотнула головой. Хангёль всегда говорил: «Не доверяй только потому, что хочешь доверять. Сначала убедись сама, проверь, а потом решай».

Теперь я наконец приняла во внимание его совет и постаралась для начала привести мысли в порядок. Возможно, Хангёль действительно лгал.

Глава 17

Хангёль так и не вернулся в общежитие в выходные. Получалось, что все это время он жил со мной вовсе не по долгу службы, а исключительно из доброты. Даже обижаться теперь толком не получалось.

Но чувства чувствами, а лекции все равно нужно посещать. Перед дверью аудитории я украдкой глянула в сторону противоположного коридора. Я уже выучила здешнюю планировку. Все аудитории и кабинеты экзаменаторов располагались на одном этаже. Значит, в каких‐то нескольких десятках метров отсюда должен быть и кабинет Хангёля. Раньше он каждый день провожал меня до самой двери… А теперь был так близко, но даже мельком не появился.

Я потянула на себя дверь аудитории и замерла. Столы снова переставили. Сегодня они образовывали большой треугольник, по семь парт на каждой стороне. И в самом центре стояла кафедра.

Я несколько минут раздумывала, куда сесть, и в итоге выбрала место рядом с 95‐м, как раз посередине стороны, выходящей лицом к кафедре.

– Привет. Забыл спросить, как твоя практика? Хорошо?

– Угу. А твоя?

– Отлично! Мы же были в мэрии. А ты куда ходила?

– В торговый район.

– Ого!

Глаза 95‐го загорелись. Мне очень хотелось рассказать ему, что я видела в запретной зоне. Но я настолько была не уверена в увиденном, что распространяться показалось мне неразумным.

Чтобы отвлечься, я стала бездумно листать учебник, стараясь взять себя в руки. Сегодняшнее занятие обещало быть особенно важным: говорили, что оно напрямую связано с выпускным экзаменом и требует применения всего, чему мы учились раньше. Я молчала, погрузившись в мысли, так что 95‐й решил, что я занята повторением, и больше не отвлекал меня. Его тактичное молчание оказалось невероятно кстати. Но стоило мне увидеть входящего в класс лектора, как между бровей тут же пролегла морщинка.

– Здравствуйте. Я экзаменатор номер сто двадцать шесть, и я проведу четвертую неделю занятий. – Хангёль вышел на кафедру и низко поклонился.

95‐й в удивлении толкнул меня локтем:

– Ты знала?

– Нет, он ничего не говорил.

– Круто! Я слышал, четвертую неделю ведет самый сильный экзаменатор.

– Вот уж повезло… – В моих словах, обращенных к 95‐му, не было ни грамма искренности.

– Сегодняшнее занятие действительно очень важно. Можно сказать, от него зависят ваши итоговые результаты на выпускном экзамене. Но я бы хотел, чтобы вы думали не столько об оценке, сколько о более значимых вещах, – сказал Хангёль.

Взгляды, полные любопытства, устремились на него. Но он не смутился и уверенно продолжил:

– Сегодня мы будем говорить о реальной жизни за пределами центра. До сих пор вы осваивали базовые навыки общения. Но чтобы жить среди людей, нужно уметь гораздо больше.

Его тон был очень серьезным, почти предостерегающим, и лицо 95‐го тоже стало сосредоточенным.

– Сегодня вы попробуете себя в