Босс не знает отдыха - Наиль Эдуардович Выборнов

Он кивнул.

Все разошлись, и я остался в клубе один. Погасил верхний свет — не надо, чтобы меня видели, зажег керосиновую лампу, поставил ее на стол. Вытащил из кобуры пистолет и положил рядом. Мне буквально хотелось, чтобы этот ублюдок пришел за мной. Да я один их всех перестреляю, пусть хоть всей бандой приходят, мать их.

Немного посидел, потом подошел, посмотрел в окно. Видно было хорошо, как раз потому, что я погасил свет. Потом я пошел к кофейнику, обнаружил, что кофе уже слили. Поставил вариться новый, вытащил из кармана пачку сигарет, прикурил. Прикончил первую в несколько затяжек, прикурил вторую, но тут уже попытался успокоиться.

Потом налил себе кофе, сделал несколько глотков, снова уселся за стол. Я не мог найти себе места. Почти ничто не могло вывести меня из себя, но в этот раз у Вакси Гордона получилось, мать его.

Наступила ночь. Периодически звонил телефон, каждый раз я поднимал трубку, и каждый раз слышал одно и то же — нет, не видели, не знают. Найти Вакси не получалось, он как сквозь землю провалился. Даже склады в Джерси, которые навестили парни Д’Амико, оказались пусты. Вакси вывез весь товар заранее.

Это разозлило меня еще сильнее. Этот ублюдок готовился. Это был план, а не вспышка ярости обиженного пьяницы после проваленных переговоров. Да, в клубе, может быть, он и устроил скандал случайно, но после встречи в воскресенье однозначно решил, что пора действовать. А может быть, знал об этом еще до встречи.

Урод. На что он вообще рассчитывал? За мной весь Нью-Йорк, и на его месте я сейчас был бы уже в каюте лайнера, едущего на Кубу. Что же он, надеется прикончить меня, а потом попытаться договориться с тем, кто останется?

Да его в любом случае убьют.

Или он все-таки сорвался и действовал не по плану? Черт знает.

Но хуже всего было то, что это я сам виноват. Не в том, что не принял его предложение об общем бизнесе на Кубе, а в том, что недооценил. Решил, что строптивый мелкий бутлегер побузит и успокоится. А он, мать его, не успокоился. Надо было убить его сразу.

Да еще и Лански. Убеждал меня, что все в порядке, что все под контролем. Зарылся в свои цифры, мать его, и перестал видеть реальную картину мира. Ну или калькулятор в его голове дал сбой, хотя обычно он считал деньги и вероятности быстрее любой счетной машины.

Но с него теперь уже ничего не спросишь, потому что он мертв.

К пяти утра кофейник был выпит, сигареты закончились, и было ясно, что Вакси за эту ночь уже не найдут. Ушел. То ли сам испугался того, что сделал, то ли готовит следующую часть плана. А может, вообще уже из страны сбежал, мать его.

В конечном итоге я не выдержал и вырубился за столом, упав на него лицом. Когда я проснулся, то увидел, что фитиль керосинки уже не горит — кончилось топливо — а сквозь окна проходит свет. А потом до меня дошло, что разбудил меня звонок телефона.

Я поднялся, торопливо прошел к телефону, достал из кармана часы, посмотрел — половина седьмого утра.

— Слушаю, — проговорил я хриплым спросонья голосом.

— Чарли, это Фрэнк, — ответили мне. Судя по голосу Костелло, он тоже сегодня не спал. — Лански жив.

— Чего? — я снова не поверил своим ушам.

Он же сам недавно позвонил мне и сказал, что его застрелили. А теперь говорит, что жив.

— Я сам только узнал, — ответил он. — Мне позвонил знакомый врач из «Белвью», и сказал, что он жив, но ранен. В плечо попали, и в бок, его уже прооперировали. Он в палате, в сознании, его можно навестить.

Я несколько секунд просто молчал, стоял с трубкой, прижатой к уху.

Живой. Все-таки живой, несмотря на то, что я всю ночь думал о его смерти.

Меня накрыло облегчение такой силы, что заболело в груди. А следом нахлынула резкая злость, потому что я всю ночь прожил с мыслью, что его нет. Его чуть не убили — а это практически то же самое, что убили.

— Еду, — сказал я. — Сообщи Бену.

Вышел, сел в машину и поехал в сторону больницы. Слишком уж часто мне приходится ездить туда в последнее время. Сперва Терранова, теперь вот Лански. Надеюсь, дальше это постепенно закончится.

На место я приехал около семи, спросил на стойке, где лежит Мейер, поднялся на этаж и сразу увидел в коридоре Багси. Он примчался еще быстрее меня, наверное гнал машину, не обращая внимания ни на какие правила дорожного движения.

Он стоял у стены напротив палаты, один, держал руки в карманах и смотрел в пол. Когда услышал мои шаги, поднял голову. Я увидел его лицо, и сразу понял, что он тоже не спал, и всю ночь думал, что Лански мертв.

— Ты к нему заходил? — спросил я.

— Нет, — Сигел покачал головой. — Костелло сказал, что ты тоже приедешь, и я решил, что лучше вместе. Твою ж мать, Чарли.

Он шагнул ко мне и схватил меня за лацкан измятого пиджака. Не агрессивно, это был просто инстинктивный жест, который показывал, что он хочет сказать мне что-то важное.

— Мне сказали — в полудюйме от легкого, — сказал он тихим голосом, удивительно тихим для обычно шумного Багси. — В полудюйме, мать его. Вот столько, — он сдвинул пальцы левой руки почти вплотную. — И все.

— Бен, — сказал я.

— Он мне как брат, Чарли, — продолжал он. — Мы с самого детства вместе. Ты мне тоже как брат, но Мейер — это…

— Я понимаю тебя, — сказал я.

— Этот ублюдок Гордон должен умереть, — он все-таки отпустил мой пиджак, сделал шаг назад, попытавшись разгладить там, где помял его. — Я хочу сам это сделать.

— Сделаем это втроем, — сказал я. — Мей сам должен поучаствовать в этом.

Он посмотрел на меня и кивнул. А я махнул головой — мол, пошли.

Я открыл дверь и вошел в палату. Лански лежал у окна, и тоже не спал. Плечо у него было перебинтовано, рука на перевязи, а лицо оказалось бледным —