Босс не знает отдыха - Наиль Эдуардович Выборнов

В последнее время это происходило все чаще, на самом деле. А теперь так вообще почти постоянно, наверное, потому что я делал что-то несвойственное характеру настоящего Лучано, вот его тело и реагировало.

Я не стал ничего говорить. Если хочет снимать — пусть снимает. Главное, чтобы в статье все написали правильно. Так, как надо мне.

Мы вошли в помещение, и на раздачу нам пришлось уже встать в очередь — вперед я не полез. Взяли подносы, подошли. Женщина за стойкой узнала меня, на секунду замерла — не ожидала явно, персонал не предупредили. Но все-таки справилась с собой, налила суп, положила в тарелку горячего и сунула два куска хлеба. Все то же самое, что и остальным.

Остальные мои спутники тоже получили, и мы двинулись к столу, уселись. Рядом оказалась семья — муж, жена, двое мальчиков. Ее глава кивнул мне, я поприветствовал его кивком в ответ, вспомнил — уже видел где-то, может быть даже на улице столкнулся.

И мы принялись за еду. Гэй осторожно попробовала ложку супа и проговорила:

— Хороший. Жирный, наваристый.

— Свинина, — ответил я.

— Вы используете свинину? — тут же обратился ко мне Уотерс. — Потому что это самое дешевое мясо?

— Потому что оно не только дешевое, но и сытное, — ответил я, чувствуя раздражение. — И питательное. Им можно наесться на весь день, и как вы сами видите, мяса в супе плавает много. Моя цель накормить людей, но я не могу на этом разориться. Если бы мы не экономили, я бы не смог открыть сразу тридцать столовых.

Педдер уже писал что-то в блокноте. Фотограф, кстати, еду есть не стал, а принялся ходить по залу, тихо, чтобы не спровоцировать конфликта, но он все равно снимал людей. Ну и хорошо, спорить с ним никто не станет, видно же, что они вместе со мной пришли. А там, может быть, эти фото в какой-нибудь музей Великой Депрессии попадут, и будет все не так пессимистично.

— А как же евреи из Нижнего Ист-Сайда? — спросил он. — Им ведь нельзя есть свинину.

— Раввины одобрили, — пожал я плечами. — Мы поговорили с ними, и они обратились к своим, сказали, что лучше они будут есть некошерное, чем голодать. Один из них, очень уважаемый ребе, сказал, что если кто-то из-за запрета умрет с голода, это будет на его совести.

— Разумно, — кивнул Уотерс.

Мы продолжили есть. Гэй быстро доела суп, потом жаркое, а хлеб переложила на мой поднос — наелась.

— Я пойду помогу на раздаче, — сказала она.

— Иди, — кивнул я. — Обратись к управляющему, вон он стоит.

Она встала и пошла к Галанте. Тот посмотрел на меня, я кивнул. Уже через полминуты Гэй принесли фартук, она встала за стойку и начала раздавать хлеб. Ее тоже узнавали, но в основном благодаря тому, что мы вместе ходили на мессу, и все знали, что она была моей женой. Люди что-то говорили ей, она отвечала, кивала.

Я увидел, что фотограф и это снял — поймал момент и щелкнул.

— Ну так, теперь мы можем задать несколько вопросов? — спросил Уотерс, когда мы доели.

— Как вам еда? — вопросом на вопрос ответил я.

— Простая, — кивнул он. — Но действительно сытная. И должно быть питательно. Это хорошие обеды, и я даже представить боюсь, во сколько вам встает один такой обед.

— Я не буду скрывать, — я пожал плечами. — Это зависит от количества народа. А чтобы накормить обедом одного человека уходит семь-восемь центов. Это не такие большие деньги, как кажется.

— То есть, это стоит немногим дороже газеты? — спросил он.

— Да, — кивнул я, посмотрел на него и сказал. — Только не вздумайте писать в газете о том, что правительство не может выделить восемь центов в день на прокорм людям. Мне не нужен конфликт с ними, совсем даже наоборот, я хочу помочь. К тому же если считать в общем — это не такая маленькая сумма. Все-таки через наши столовые в день проходит пятьдесят тысяч человек.

— А что бывает с едой, которую не забирают? — спросил Педдер, продолжая строчить что-то в блокноте.

— Мы ничего не выбрасываем, — сказал я. — Ее разносят по домам, для тех, кто не может прийти сам. Старики. Больные.

— Хорошо, — кивнул Уотерс. — А теперь начнем с простого. Расскажите про фонд, как это началось.

— Я читал новости, — мне оставалось только улыбнуться. — И смотрел на то, что происходит на улице. Увидел, что люди голодают, очереди у хлебных лавок, на биржах труда, детей, которые выпрашивают у прохожих монетку. У меня была возможность сделать что-то, и я организовал.

— Тридцать столовых одновременно — это серьезная организация, — продолжил Уотерс. — А откуда деньги?

— Из благотворительного фонда, — ответил я. — В большинстве своем жертвователи, есть разные — анонимные, но участвует даже несколько политиков из городской администрации. К тому же мы проводим сборы прямо на улицах. Первичные траты были большими, помещения мы выкупили на деньги фонда, как и все оборудование. Потратились, конечно, но дальше все пойдет проще.

— Почему не аренда? — сразу же спросил Уотерс.

— Потому что депрессия — это надолго, — честно сказал я. — И на аренде мы потратим больше, чем если просто выкупим эти здания, особенно сейчас, когда цены упали, и коммерческие помещения отдают дешево.

— Вот как? — продолжил журналист. Педдер писал так быстро, что карандаш буквально порхал по страницам блокнота, он только и успевал переворачивать страницы.

— Да, — подтвердил я. — Это продлится несколько лет точно. Скорее всего декаду, не меньше. Я вижу несколько вариантов исхода. Первый — если к власти придет хороший президент, который возьмется за восстановление экономики, объявит новый курс.

— И как вы считаете, президент Гувер справится с этим?

— Нет, — я покачал головой, сам внутренне холодея. Все-таки я напрямую влезаю в политику. Но это нужно, без этого никуда. — Нужен кто-то моложе и энергичнее. Я уверен, что это будет Рузвельт. Но и это не поможет сразу, кризис ведь происходит не только в США. Я думаю, что единственный вариант его закончить — это большая война.

— Пессимистично, — заметил Педдер.

— Я реалист, — сказал я. —