Пьяный некромант и семейные ценности - Mediocre

бегала с Фрысой, носилась по насту так, будто сама стала частью ветра. И пусть здесь никто не называл ее “княжной”, этот титул ей был и не нужен. А вот Саша все больше замыкался: он помогал местным мужчинам чинить упряжи, следил за огнем в кострах, чинил ножи, но глаза его словно темнели с каждым днем. Он стал молчалив, все время был погружен в свои мысли и больше молчал, чем общался с нами.

Иногда я чувствовал чье-то присутствие. Не угрожающее, скорее внимательное. Древняя сила словно пробовала меня на вкус и привыкала ко мне. А я – к ней.

У костра вечером саамы заводили йоик – в их пение вклинивался гул самой земли, какие-то голоса из-за грани… Один раз даже Фрыса присоединилась – испустила вой, словно северная хаски, чем очень удивила даже бывалых певцов, сбив их с ритма и вынуждая смеяться… Ритм йоика (за исключением того самого раза, когда микро-демон пел соло) отдавался в каждой клеточке моего тела, будто проникал в меня. Иногда я не даже не мог понять, где кончается песня, а где начинается собственное дыхание. Я стал слышать. По-настоящему.

Через день я решился пойти к разлому – помнил то ощущение тонкой-тонкой границы и хотел испытать его еще раз. Аавве не возражала, а я захотел взять с собой Лизу и Фрысу. Старая шаманка долго молчала, щурясь на меня своими ледяными глазами. Потом медленно кивнула.

– Пусть идут. Великая Мгла и так знает, что рядом с тобой те, кто уже касался ее дыхания.

Мы вышли за стойбище еще до рассвета. Воздух был холодным, как стекло, и пах инеем. Лиза шла рядом, молчаливая, задумчивая, на руках у нее устроилась Фрыса, тихо фыркая в морозном воздухе. Петр с Сашей провожали нас до последнего костра, но дальше не пошли:

– Смотри, чтоб обратно вернулись, – буркнул Петр, явно нервничая.

– Если не вернусь – заморозь мне ледяное надгробие здесь, напиши на нем что-то в духе “Здесь лежит тот, кто не смог”, – усмехнулся я.

– Шутник, – ответил Чагодаев и похлопал меня по плечу.

Дальше мы пошли втроем. Снег был плотный, как старый лед, а ветер пел гулко и протяжно, будто убаюкивая или заводя свой собственный йоик. Каменные “ворота” теперь казались еще выше, а в расщелине между ними стояла тишина, такая, которая не просто глушит звуки, а вытягивает их.

Я закрыл глаза, касаясь ладонью холодного камня. Под пальцами чувствовалось какое-то движение, словно тек ток по проводам. Лиза подошла ближе, я взял ее руку, приложил к камню рядом со своей, замер на секунду, а потом посмотрел в ее засветившиеся фиолетовым глаза:

– Слышишь?

Княжна молча кивнула.

В мой голове раздался уже знакомый мне гул, через который пробивался едва различимый “бум-бадабум-бум” и чьи-то голоса, будто тысячи людей говорили одновременно, но очень медленно, на непонятном языке. Лиза стояла рядом, Фрыса крутилась у ног девушки, нервно пофыркивая и прижимая ушки:

– Она слышит, – шепнула Лиза.

– Не только она, – ответил я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Я закрыл глаза и стал просто слушать, просто позволял звукам проходить сквозь себя и в какой-то момент понял, что вижу – не глазами, а каким-то внутренним зрением – сеть нитей, уходящих в глубину. Они тянулись куда-то под землю, глубоко, там где когда-то очень давно произошел прорыв. Каждая из них дрожала, как струна. И я чувствовал: стоит лишь коснуться – и она ответит. Я сделал это. Осторожно, как музыкант, проверяющий первую ноту. Из разлома донеслось эхо: глубокое, ровное.

“Я слышу тебя” – прозвучало у меня в голове.

Из глубины поднялся легкий туман – прозрачный, как пар, который мы выдыхаем на морозе. Он скользнул между камнями, словно ища кого-то. Фрыса насторожилась, выпрямилась и издала какой-то новый звук – не фырканье и не рык, а что-то вроде отклика. И тьма ответила ей. Впервые я слышал, как она общается.

Облако подплыло ближе к нам с Лизой, коснулось нас и дрогнуло, рассеявшись. В тот момент я понял, что действительно научился слышать и если захочу, то смогу позвать кого угодно из той стороны также, как позвал отца Аавве, также, как еще в Петрограде смог говорить с призраком Павла I.

Мы стояли молча и только ветер пробегал между камнями. Фрыса довольно завиляла хвостом, привлекая к себе внимание и словно радуясь тому, что произошло.

На подходе к стойбищу мы услышали крик и припустили что было сил. В поселении царил хаос: олени нервно рвались с привязей, собаки лаяли, а женщины выносили детей из чумов. В воздухе чувствовалось что-то неправильное. Я поймал за руку Кайе выбегающую из юрты и спросил:

– Что случилось?

– Земля раскрылась, – ответила та. – Там, на берегу ручья…

Прорыв – понял я и побежал вслед за саамкой. У ручья действительно появилась расщелина, небольшая, но какая-то недовольная что ли… Над снегом стелился серый пар, воздух дрожал, но тварей не было. Саамы стояли вокруг разлома, не приближаясь, глядя на зияющую щель с благоговением. Кто-то бил в барабан, кто-то читал древние слова – но трещина росла. Аавве шагнула вперед.

– Поздно, – сказала она. – Тьма хочет говорить. И говорить не с нами…

И посмотрела на меня.

– Со мной? – переспросил я.

Старая шаманка еще не успела мне ответить, а я уже стоял у самой трещины. Воздух вокруг вибрировал и мне показалось, что я снова слышу тот же голос, что и в ночь с духом старого шамана.

“Ты пришел к нам за знаниями – мы дали тебе их. Мы хотим оплаты”.

– Какой оплаты? – ответил я.

“Мы голодны…”

– Знаю, но сейчас не время, – слова вырвались у сами собой, не громко, но так, что их услышали все.

Я опустился на колени, коснулся ладонями снега, почувствовал как под пальцами течет тот самый ток. Он пытался уйти вглубь, но я удержал его, словно захватывая течение. Фрыса подбежала и села рядом, ее глаза вспыхнули фиолетовым прямо как у Лизы. Я не понимал, как это происходит, я просто знал, что надо сделать.

Потянул силу вверх и из трещины пошел пар, густой, но холодный. Мне показалось что в нем мелькнуло чье-то лицо, он поднялся над снегом, завис в воздухе, стал собираться в сгусток.

– Спокойно… – тихо сказал я. – Ты хотел, чтобы тебя услышали. Я слышу. И