Многоликий странник - Кирилл Шатилов

– А если мы твоего писаря не найдем? Так и будем с собой таскать?

– По мне так это не та ноша, что тянет. Только представить себе, что здесь изложена вся правда о нас, о вабонах, о том, как все было на самом деле! Голова идет кругом! Я бы такое пуще жизни охранял, раз уж на то пошло. Если честно, мне этот склад все время покоя не давал с тех самых пор, как я про него узнал. Думаю, даже если бы нам не пришлось спасаться бегством, я бы как-нибудь все равно сюда залез. Харлин, помнится, очень горевал, что не может захватить свои труды. Ну так что, поищем?

– В смысле вынимаем, проверяем на вес и, если легкие, то вскрываем?

– Совершенно верно.

Тангай встал, растер спину, потянулся. Огляделся, оценивая предстоящие труды.

– Ты не знаешь, сколько их должно быть?

– Нет. Сколько ни есть – все наши. – Хейзит уже начал двигаться вдоль стены, по очереди вытягивая сосуды, взбалтывая и осторожно запихивая обратно.

Пустых пока не попадалось. Вот всегда так бывает, думал он, краем глаза наблюдая за схожими действиями Тангая, продвигавшегося вдоль противоположной стены в обратном направлении. Первая же бутыль оказывается с начинкой, а потом, хоть убейся, не найдешь. Но не могла же она быть у Харлина одной-единственной. Надо продолжать. Пока время есть.

Сперва он шел по одному ряду. Потом заметил, что Тангай успел вынуть и отставить в сторону две бутылки, и решил последовать его примеру: проверять все ряды сверху вниз и снизу вверх. К счастью, Харлин не отличался высоким ростом, и потому все уровни были в пределах досягаемости. А может, эти отверстия тоже проделывал для него отец? Вот бы он сейчас удивился, застав тут сына! Хотя, что такого? Как бы то ни было, работа заспорилась, и вскоре у Хейзита уже были в руках четыре пустые, но закупоренные бутыли, а у Тангая – только три.

– Все просмотрели?

Тангай вынул из стены последнюю бутыль и показал, что она тоже пуста.

– Итого восемь, – подытожил Хейзит.

– Девять.

– Ну да… Наверное, это все, что есть. Я думал, их тут больше. Странно, что вся история нашего народа уместилась на девяти кусках кожи.

– Писари писали мелким почерком, – заметил Тангай, вскрыв одну из бутылей. Он вытряс свиток, развязал тесемку и разгладил лист на коленях. При этом оба конца свитка упали на пол. Свиток и в самом деле оказался длинным и испещренным убористыми письменами. – Ты умеешь такое читать?

– Если посидеть да припомнить, чему когда-то учился, то смогу. Наверное.

– Я бы тоже хотел узнать, что здесь понаписано. Хорошо хоть на старости лет иметь возможность отличать правду от кривды.

Хейзит отметил, что собеседник противопоставил правду не лжи, а именно кривде. Вспомнилось, как тот же Харлин объяснял ему в свое время разницу. Мол, ложь – это всего на всего то, что на ложе, что лежит на поверхности. А вот кривда – это искривленная, завуалированная правда, куда как более опасная, нежели ложь. Потому что ей хочется верить. Видать, Тангай не так уж прост, как прикидывается. Хорошо бы свести его с Харлином. Да и вообще было бы неплохо выбраться отсюда.

– Не пора ещё нам сменяться? – Хейзита потянуло на зевоту.

– Ты, если хочешь, ложись, прикорни. Место вон на столе ещё есть. А я пока ещё посижу, подумаю.

Место, действительно, было, правда, на самом краю стола, за спиной у Гверны. Хейзит осторожно подсел рядом, завалился на бок и подложил под голову уже согревшуюся шапку. Он предполагал немного полежать, понаблюдать втихаря, что будет делать оставшийся в одиночестве Тангай, и просто отдохнуть душой и телом после стольких переживаний, свалившихся на него за один день. Однако, стоило ему прикрыть веки, как дрема накатила сладкими волнами, и он безоглядно провалился в сон, глубокий и без сновидений. Последнее, что он видел, был задумчивый дровосек, наклонившийся к своим коленям и водивший мозолистым пальцем по загадочным письменам.

Если бы Хейзит навострил слух, он бы услышал, как Тангай бормочет себе под нос:

– Был бы жив дед, сейчас бы все прочитал, как есть… Все чувствовал старик, все ведал… Не зря ведь любил приговаривать: «Пишут для тех, кто читает». Хотел, чтобы и я грамоте учился. А мне когда? Уж лучше неучем быть, чем не быть вовсе. Без отца с матерью да при деде немощном я бы разве выжил, не приди на помощь топор и силушка молодецкая? Эх, дедуля, мало мы с тобой вместе сиживали, мало… Сейчас бы уж я тебя ещё как порасспросил! Одна надежда, что скоро свидимся в небесном терему. Да только что мне тогда с того проку будет? Там, глядишь, самого Дули со всей его шатией-братией героев повстречать можно, ежели повезет. И тех, кто до него был. А коле не судьба, так что мне будет до этого мира? Суета тут одна, и с каждой зимой – все суетливее да суетливее делается. Скоро, скоро круг замкнется. Как свиток сложится. С начала отсчет начнется. Как он там ещё говорил? «Править будет у кого прав нет, а за кем права, тот не ведает родства». Похоже, как в воду глядел. Молодец дед! Жаль, не ценил я его так, как оно того следовало. Интересно, знает малец о том, что дед мой ещё говорил? – Тангай бросил взгляд на спящих и покрутил свиток в руках. – Что раньше не как теперь, а с выдумкой, заковыристо писали. Что, мол, тогдашние слова можно понимать по-разному, и оттого любая старая грамота не один, а сразу несколько смыслов несет. Какие-то значки особые были. Вот только где их искать? – Он потрогал пальцем показавшиеся ему наиболее красивыми закорючки. Склонил голову набок и попытался вглядеться в то, что получается. Никакой разницы. Разве что похожее на забор стало похожим на приставную лестницу. – Ах да, запамятовал я, что это новый писарь, как его, Харлин, кажись, выцарапывал! Откуда ему про тогдашние закорючки слыхать? Хотя, может, и знал про них… Мальца надо будет попытать, как проснется. Вот уж было бы сильно полезно! Авось там какая разгадка всей этой нашей катавасии запрятана. Уж больно надоело одураченным ходить. Кого слушать, с кем объединяться, против кого выступать? «Стой с тем, кто ближе», говорили в старину и добавляли: «А падая в лужу, не бойся жижи».

Тут Тангай заметил, что пленник проснулся и молча наблюдает за ним, не поднимая головы.

– Что, жрать захотел? – поинтересовался он, однако ответа не