Дикое поле - Дмитрий Каркошкин

Несмотря на то, что завоёванная красавица досталась ему по праву победителя, казак вовсе не желал обращаться с ней как с безвольной рабыней. Напротив, он надеялся расположить гордячку к себе лаской, потому и выставил на стол всё самое лучшее – вяленое мясо, фрукты, свежий каравай и бутыль редкого покупного вина, специально припасённого на особый случай. Однако, ясырка даже не притронулась к еде. На все попытки Демида завязать разговор, она отвечала надменным молчанием, лишь сверкая на него своими чёрными, как ночь, глазами. Казак и так, и этак старался угодить пленнице – подливал вина, подкладывал самые лакомые куски, насколько мог, пытался быть ласковым и обходительным. Куда там! Татарка сидела словно каменная статуя, презрительно поджав губы. Наш герой конечно понимал, что она пережила сильный стресс и всё такое, и была бы пленница напугана, то он, пожалуй, оставил бы её в покое, ну, по крайней мере, на сегодня.

Но в глазах её читался не страх, а только лишь одно ледяное презрение, от которого у парня уже начинала закипать молодая кровь.

Наконец, терпение Демида иссякло, плюс ещё винцо тоже сделало своё дело, и он сорвался. Вскипев, он опрокинул стол с недоеденным ужином, и сгрёбши невольницу в охапку, поволок на кровать. Та отбивалась и шипела как дикая кошка, но против мужской силы не могла ничего поделать. Демид, безо всяких церемоний, начал срывать с пленницы цветастые тряпки, не обращая внимания на её сопротивление. Взгляд его упал на многочисленные золотые украшения, доселе скрытые под одеждой. «Ого, да я, никак, сорвал куш!» – восхитился про себя Демид, но эта мысль быстро исчезла – сейчас его занимало совсем другое.

Чёрная похоть скрутила казака, и он уже ни на что не обращая внимания, овладел строптивой ясыркой. Поначалу, та лишь обречённо закусывала губу со слезами на глазах, но постепенно, боль сменилась новыми, незнакомыми доселе ощущениями, и красотка сама не заметила, как начала отвечать на грубоватые ласки. Близость, начавшаяся с борьбы и истерики, неожиданно для обоих, перешла в жаркие обьятия полные взаимного обожания. Безумная агония охватила любовников, казалось, что летающие вокруг них искры страсти вот вот подожгут дорогую деревянную крышу.

Когда всё закончилось и волшебство рассеялось, казак перевернулся на спину и блаженно затих, переводя дыхание. Первым делом, он потянулся к вину и сделал несколько жадных глотков прямо из бутылки. После чего, начал разглядывать и любовно поглаживать по бёдрам замершую в оцепенении девушку. Потом, взгляд его перекинулся на драгоценности, что валялись на кровати вперемешку с разорванной одеждой. При виде такого богатства, глаза Демида вспыхнули жадным огнём и он даже на время позабыл про свою красавицу. Казак принялся перебирать в руках золотые цепочки и браслеты, поминутно вздыхая от удовольствия. В этот момент, пленница покосилась на него, потом села, поджав ноги, и стала смотреть на своего насильника уже с нескрываемой ненавистью. Парень этого не заметил, и продолжал изучать драгоценности, довольно напевая себе под нос: «Кольца и браслеты, серьги и жакеты, разве я тебе не покупал..»

– Не покупал! – зло перебила его девица, впервые подав голос.

Демид от неожиданности вздрогнул. Надо же, татарка, оказывается, по-русски шпрехает!

– И чё? – ухмыльнулся он, со звоном роняя цепочку на одеяло. – Ты теперь моя рабыня, стало быть, и всё твоё добро принадлежит мне.

– Чего захотел! – вспыхнула красотка, и глаза её вновь загорелись, но только теперь уже не от страсти, а от дикой ярости. – Ты мне должен новые дарить, а не эти забирать!

Такая дерзость, казака озадачила, вот как быстро появилось самое его нелюбимое слово «должен». Ну что ж, классика жанра ЧСВ. Не так, конечно, он себе представлял общение с пленницей.

– Ты чья будешь-то? – решил сменить тему Демид. – И как звать тебя?

– Я Малика, дочь мурзы, невеста самого хана! – с достоинством ответила пленница. – А украшения эти – мои, и не тебе урус ими распоряжаться!

– Будем знакомы, Малика. Я Демид Игнатьевич Котов, – представился казак и хмыкнул: – Да будь ты хоть трижды ханская невеста! Теперь-то ты моя ясырка. Так что изволь покориться и не перечить.

Малика только фыркнула и отвернулась.

– А откуда ты русский знаешь? – улыбнулся ей в спину Демид.

– Отец заставил, даже слуг ко мне приставил из урусутских рабов, так и пришлось ваш поганый язык выучить, – ответила Малика, не оборачиваясь.

– А папаша твой не дурак, ты в него надеюсь? – подшутил казак.

Ответом было презрительное молчание.

– Так, может, познакомишь? – не унимался Демид. После того как он выпустил пар, у него заметно приподнялось настроение.

– Не дождёшься, урус! Лучше удавлюсь, чем твоей стану. У хана дворец, власть. Он не тебе чета. В своей халупе будешь таких же замарашек тискать, и то недолго. Отец за меня весь ваш проклятый улус с землёй сравняет. Я его попрошу, чтоб тебя евнухом сделал, будешь в его гареме дерьмо за жёнами выносить!

– Эх, видно ты не в папашу, жаль, – продолжал веселиться наш герой. – Отец твой далеко, а я здесь. А ну как придушу за такие слова? – и немного помолчав, прибавил: – Да и какая ты теперь ханская жена, невинность-то уже, тю-тю.

Последние слова возымели действие, Малика, не оборачиваяь, закрыла лицо руками и заплакала. Демиду стало совестно. Зря он начал отвечать обидой на обиду, она-то баба дура, ну а он-то куда попёр.

– Малика, не плачь, – попытался он утешить девушку, нежно положив руку ей на плечо. – Подумаешь хан, у него таких жён штук триста, а у меня ты одна. Любить тебя буду, хорошо заживём.

– У него фонтан во дворце, денег без счёту! Каждый день бы в разных нарядах ходила! – заголосила Малика ещё сильней, обливаясь слезами.

На это Демид ничего не ответил, только скривился и отвернулся спать. Всё было предельно ясно.

* * *

С тех пор, потекла у Демида жизнь кислее прокисшего молока. Малика, хоть и делила с ним ложе, нравом оставалась злее степной гадюки. То еда ей не по нраву, то хоромы тесные, то просто жизнь не мила. Изводила Демида придирками и нытьём, покоя не давала. Но при этом было видно, что она всё-таки по-своему полюбила казака, просто в силу своего характера не могла быть другой. Наш герой это понимал, и на первых парах даже пытался как-то найти с ней общий язык, думая про себя, что, мол, «стерпится – слюбится». Но