Позиция Сомина - Павел Смолин

— Задушил, — признал поражение довольный Гордеев. — Это, Юра, настоящий уровень.

Я вместо ответа вытер вспотевшее лицо платком.

— Вот это игра! — восхитился Дима.

— К турниру ты готов, — продолжил Иван Сергеевич. — А ты — давно готов, — повернулся к Дмитрию. — Ты вот так, — указал на доску. — Можешь, я знаю. И Юра знает, — указал на меня, и я кивнул. — А сам ты почему-то не знаешь.

Второй сильный шахматист в секции — это не только пресловутый престиж, но и возможность для «старожила» расти над собой.

— И вы тоже сможете, если сильно захотите и приложите силы, — масштабировал Гордеев. — Уровень секции у нас неплохой, а превратить его в «хороший» — наша общая задача! Всё, по домам — родители на вахте поди уже спать легли.

Половина десятого.

Пользуясь случаем, выражаю благодарность за внимание к моему творчеству. Если вам понравилась книжка, поставьте пожалуйста лайк:)

Глава 12

Открыв глаза, я машинально протянул руку к будильнику, но не донес — незачем, воскресенье. Солнышко за окном успело встать, на подоконнике снаружи сидела пара жирных голубей, в комнате — никого. Половина девятого, и я отлично выспался после вчерашнего дня — возвращаться домой после многочасовых заруб в шахматы уже привычно. Формально — внутренний турнир, по факту — уже подготовка к турниру межвузовскому. Второ- и третьеразрядники временно разжалованы в зрители вокруг нашего с Димой стола. Шесть партий. Три мои победы, две ничьи, и одно мое поражение — «старожил» смог утопить меня в маневрах. Растет, но расту и я.

Но это — потом, а в начале секции Гордеев быстро прогнал нас по турнирной сетке. На турнире присутствовала пара мужиков из Красноярского спорткомитета — это позволило присудить мне первый разряд и запустить процедуру оформления документов. Жду.

Поднявшись с кровати, я сделал гимнастику и сходил умыться. Вчера был поход в общественную баню, который я пропустил из-за шахмат. Ничего — в институте, в раздевалке спортзала, душ есть, и заранее готовый к задержке до темноты я помылся там, заодно «пробив» через Гордеева возможность делать так почаще. Не знаю, как выкручивается народ, но мне себя мокрым полотенцем протирать и голову в раковине мыть надоело — я привык ходить в душ каждый день.

Одеваясь, я поежился — надо бы за учебу засесть, потому что пока я в шахматы играю, нагрузка копится — потом поморщился и волевым решением выбрал лень: неужели я не заслужил нормального выходного? Это — не безделие, это — восстановление внутренних сил перед неделей, когда я плотно засяду за учебу! Точно засяду — прямо с понедельника! Встряхнувшись, я отправился на кухню завтракать в отличном расположении духа.

— Утро! — поприветствовал я сидящую за столом и что-то записывающую в тетрадку Иру и чистящую картошку Люду у раковины.

— Утро, — первой отозвалась вторая.

— Привет, — поздоровалась староста.

Я подошел к нашему шкафу, открыл дверцу, увидел на пустой полке бумажку с Витиным почерком: «закрома пусты», и вспомнил, что сегодня моя очередь покупать хлеб. Мелочь на него в комнате, в банке из-под тушонки — скидываемся поровну, и Костя по этому поводу комплексует: съедает-то больше всех, и от этого в первых рядах вписывается в любую околокухонную работу. Честный.

Так, чем бы позавтракать…

— Если хорошо попросишь, могу и на тебя пожарить, — дружелюбно предложила Люда.

— Зажрался я, картошка не лезет, — честно признался я. — Вон, кашки рисовой себе сварю. Если хорошо попросишь, могу и тебя угостить.

Посмеялись, я налил в кастрюльку воды, поставил на огонь и спросил:

— Как дела, девчат?

— Пока не пьешь — хорошо, — не отрываясь от записей подколола Ира.

Посмеялись еще.

— А у тебя? — спросил я Люду.

Девушка опасливо ссыпала картошку в оглушительно зашкворчавшую сковороду, разравняла, накрыла крышкой и направилась к столу, вытирая руки о передник с подсолнухами:

— А я сплю хорошо.

— О как, — удивился я.

— Да-да, — подтвердила она, опустившись на табуретку. — У нас напротив, в деревне, в Миндерле, козлы жив… — споткнулась об укоризненный взгляд Иры, пожевала губами и исправилась. — Тунеядцы и алкоголики живут. На баяне каждую ночь играют или орут — спать невозможно. Отец с братом все кулаки им об рожи сбили, а тем хоть бы хны.

— Послал же Бог соседей, — хохотнул я, засыпая отмеренную граненым стаканом крупу. — Сочувствую, честно — когда сосед плохой, это страшно. От него же никуда не денешься.

— Вот-вот! — горячо поддержала Люда.

— А у нас двор очень хороший был, — закрыла тетрадку и отпила чаю из эмалированной кружки Ира. — Обе высотки — одна деревня расселенная. По вечерам собирались, в гости друг к дружке ходили, — улыбнулась. — Бабе с дедом там квартиру дали. По огороду тосковали — ужас, — улыбка стала шире. — А воде горячей как дети радовались. Потом маме с папой квартиру дали, и мы переехали. Точно! — открыла тетрадь на середине и аккуратно разогнула скобки. — Надо им письмо написать, — вынула пару листов.

Ночь, красный свет стоп-сигналов и полутемный силуэт маленькой женщины с тяжелой кастрюлей, ее тревожное: «Поладил с ребятами?».

— Точно! — повторил я за Ирой и пошел в комнату.

Людино «Чего „точно“?» разбилось о принесенные мной чистую тетрадку и ручку. С отцом Юриным каждую неделю буду видеться, а с мамой… Так-то недалеко тут, если Алексей велит, придется ехать. Но буду изо всех сил цепляться за учебу и шахматы, и это — правда: до ночи в секции сижу. Не смогу. Пока — точно не смогу «с ночевкой домой» съездить.

Помешав кашу, я сел за стол, вынул лист, и, подложив под него тетрадь, порадовался, что Юрин прекрасный почерк достался мне в наследство.

— Кому пишешь? — спросила любопытная Люда.

— Маме, — ответил я. — Хорошо, что много всякого хорошего случиться успело, есть о чем писать.

— Маменькин сынок что ли? — ощерилась девушка.

— Чем лучше мама знает, насколько у меня все хорошо, тем меньше она переживает. А если переживать будет сильно — приедет, — объяснил я.

— Какой цинизм! — восхитилась Люда. — Ир, ты слышала?

— Не мешай человеку