Ликвидация 1946. Том 2 - Петр Алмазный

Еще в апреле 1941 года, радостной цветущей весной радиоинженер Локтев, увлеченный своей работой, недавно женившийся — мог считать себя самым счастливым человеком на свете. И уж, конечно, он не помышлял ни о каких спецслужбах, не ведал своей судьбы.

Но вот вызвали — и не предложили, а приказали. Партия, народ и правительство потребовали от инженера Локтева службы в рядах НКВД. Но и тогда он не мог представить себя творцом и участником оперативных комбинаций. Думал, что функции его будут чисто технические.

— Собственно, поначалу так и было. Призвали, три кубика на петлицы шлепнули. И сразу же определили в группу радиоперехвата.

В НКВД уже тогда сознавали критическую необходимость улавливать, контролировать и блокировать радиопереговоры потенциального противника. И когда грянула война, то органы, в тесном контакте с Наркоматом обороны, с Генштабом день и ночь работали над созданием толковой, рабочей системы радиосвязи во всех ее аспектах.

— Ты знаешь, — сказал он, — я как вспомню то время… И не поверится, что мы это сделали! Однако, извини, заговорился. Ты про шестнадцатое октября вспомнил? Да, конечно. Помню. Но для нас этот день от других не отличался. Мы как до того отлаживали систему, так и в этот день продолжали. А ты, кстати, где тогда был?

— В разведшколе. Для меня тоже все дни тогда бежали, как вода.

Полковник призадумался. Лицо стало жестким. Но при этом слова — приятельскими, почти дружескими:

— Слушай, Володя. Принимаем за базу: Попов нам рассказал правду. Ты согласен?

— Да. Я следил за его реакциями. Не врал.

— А если так, то что мы можем извлечь из его рассказа?

Не стоит и говорить, что я, слушая Попова, уже анализировал. И первые выводы сделал.

— Ну, смотрите… — начал я.

Мысль такова: если германские агенты разъезжали на полуторке по осажденной Москве, пронизанной строгими постановлениями, запретами, режимами и патрулями — значит, у них имелись самые надежные документы, объяснявшие и саму езду, и наличие задержанных (арестованных) в машине. Да, можно сделать скидку на шестнадцатое октября — дата, из ряда вон выходящая. Но маловероятно, чтобы агенты мотались по городу лишь в этот день. Стало быть, все пропускные бумаги у них были в ажуре.

— Отсюда вопрос, — объявил я голосом чревовещателя, — можем мы предполагать, что они действовали по поддельным документам?

— Практически нет, — тут же подхватил Локтев. — Я ж это знаю изнутри. Нет. Нереально.

Я не сомневался, что ответ и будет таким.

— А отсюда вывод: значит, это были действующие сотрудники… чего?

Полковник хмыкнул:

— Московский округ, Наркомат обороны, НКВД, Ставка… Хотя, пожалуй, насчет Ставки перебор. Вряд ли туда могли проникнуть. А все прочее: НКВД, Генштаб — вполне можно допустить.

Так начался мощный мозговой штурм. И Локтев и я шевелить мозгами умели. В итоге сложилась рабочая гипотеза.

Резидентура германской разведки в Москве закрепилась где-то в довольно высоких эшелонах силовых ведомств. Случилось это, видимо, еще до войны. Во время же войны руководство начало заброску агентуры — Таврина, Субачева, возможно, еще кого-то. Правда, и в верхушке Абвера слишком перестраховались, и мы поработали неплохо. Полноценного контакта «новой агентуры» со старой не состоялось. Пока! Подчеркнем это: пока. Щупальца остаются и могут вновь срастись в спрута. Ядро резидентуры, к которому наверняка относится тот безжалостный палач из октября сорок первого — оно живо. Шевелится. Мы начинаем подбираться к нему.

Я испытал вдохновение:

— Лев Сергеич! Похоже на то, что они искали опору в уголовном мире. Вербовали блатных кнутом и пряником.

— Ну, пока мы видели только кнут.

— Верно. Но может быть и пряник.

Поговорили о том, что часть московского блатного мира могла пойти в услужение к немцам. Мотив? Лаве! Какой тут может еще быть другой мотив.

— Если так… — медленно произнес я, — если так, то нам нужно проникать в эту среду.

Локтев внимательно посмотрел н меня:

— Правильно я понимаю, что ты хочешь взять на себя эту задачу?

— Хочу или не хочу, но придется.

Он подумал:

— Что ж. Может, и есть резон. Но надо посоветоваться с товарищами.

И подмигнул так многозначительно, что сомнений не было: товарищи — это генерал Питовранов.

На том расстались, а я, прибыв «домой», то есть в комнату на Грузинском валу, на следующий день надел вохровскую форму и направился в сторону Белорусского вокзала. Фуражка, портупея, кобура — все четко. Надо было соответствовать легенде.

Район довольно беспокойный — вокзал, Тишинский рынок, понятно. Ипподром опять же. На него мутная публика летит как мухи на варенье. Хотя, вся послевоенная Москва — одна большая криминогенная зона, что уж там говорить…

Фланируя в униформе ВОХРа, я рисковал, спору нет. Вдруг другие вохровцы увидят: кто такой? Пристанут с расспросами. Я примерно составил план действий на такой случай, но жизнь сложнее планов. Где-то приходится полагаться и на удачу.

Четко контролируя обстановку вокруг, я вышел к перронам Белорусского вокзала. Здесь жизнь кипела, бурлила: штатские, военные, мужчины, женщины, молодые, пожилые… Людской поток, водоворот. Как пить дать, в этой толпе шныряют темные личности вроде того же Доллара.

Не успел я подумать так — мигом мысль оделась плотью. Резкое движение прошло правее.

— Держи! Держи вора! — пронзительный женский голос.

Опыт, инстинкт, нутро чекиста сильнее разума. Я сам не понял, как так вышло — а я уже бегу туда. И ситуация примерно ясна.

У пожилой тетушки дернули кошелек. Два каких-то дешевых юнца. Правда, по глупости и неопытности они тут же и «сгорели»: не смогли вытащить ювелирно. Тетушка ощутила, встрепенулась, тут же подняла крик. Урки вынуждены были бежать в разные стороны.

Один смылся. Ну, черт с ним. А за вторым я понесся по стальным перепутьям, перепрыгивая через рельсы, среди дыма, клубов пара и оглушительных паровозных свистков.

Незадачливый жулик не озирался, но словно спиной чуял, что за ним гонятся. Он поддал ходу, хотя заметно было, что бежать такой вот кросс по индустриально-пересеченной местности ему трудновато. Я его не сказать, что легко, но настигал.

Было ясно, куда он рвется — в беспорядочные заросли за последней колеей. Вот он перепрыгнул последний рельс, ссыпался по щебенчатой насыпи, запнулся — здесь-то я его и настиг.

Простейшая подсечка по левой лодыжке — и беглец полетел в кусты, с треском ломая их.

— Лежим? — сострил я. — Отдыхаем? Подъем!

И слегка сунул правой в печень — так, чтобы отбить охоту к сопротивлению. После чего схватил за ворот пиджака, дернул на себя.

Парнишка