Ликвидация 1946. Том 2 - Петр Алмазный

Впрочем, он тут же распознал, что я не из милиции.

— Ты че, фраер? — фальцетом чирикнул он. — Больше всех надо, что ли?

— Фраера в парке гуляют, — сказал я. — А не по рельсам бегают за шантрапой вроде тебя.

Резко дернул его на себя и дал коленом в пах. Он жидко вякнул что-то, а я поволок его подальше в заросли, где нас никто не мог видеть.

До сих пор я управлялся с ним одной левой рукой. А тут правой выхватил наган. Аккуратно, соразмеряя силы, ткнул стволом в тощие ребра. Но чтобы больно было. И мгновенно поднес дуло к переносице. Пусть взглянет в бездну.

Глаза его так и съехались в кучу. Как магнитом стянуло. Рот открылся. Я понял — клиент созрел. Можно брать.

— Говори, понос овечий.

— Кого… Кого говорить⁈

— Чего, а не кого. А хотя можно и так. На кого работаешь? В жизнь не поверю, что ты сам щипаешь по себе. Ну, быстро! Сейчас тут ляжешь. Никто не услышит, поезда шумят.

Большим пальцем я взвел курок, при том, что в этом нужды не было — советский Наган оружие исключительно самовзводное. Прием чисто психологический.

Сработало.

— Ты это… это…

— Не скажу, — пообещал я самым дружелюбным тоном. — Не боись.

И отвел ствол от перекошенной физиономии.

— Кучер, — признался он. — Под Кучером ходим.

— Ну вот видишь, как просто.

Я сунул револьвер в кобуру.

— Значит, давай так. Ты никого не сдавал. Щипок твой сорвался, старуха вой подняла. Но ты оборвался. Ладно. И вдруг вохра с пушкой: стой! И говорит: привет Кучеру передай. От Соколова. Ты в непонятках: какому еще Кучеру, не знаю такого. А он засмеялся: зато я знаю. И слинял. Как будто не было его. Понял?

— Н-ну…

— Не нукай, не запряг.

— Понял.

— Что передать?

— Привет. От Соколова.

— Молоток. Соображаешь. Все, свободен!

И я действительно «слинял». Через заросли обратно вышел к пакгаузам, путям, там твердым шагом с деловитым видом затесался в вокзальную толпу.

Расчет мой был, конечно, не особо надежен, но все же кто знает, вдруг в уголовном мире пойдет странный слух — какой такой Соколов, чего ему надо? Для начала и это годится.

Уже вечером я стукнул в дверь к соседу Коле:

— Николай, можешь ко мне заглянуть на минуту?

Тот заглянул. Был самую малость под хмельком. Даже показалось, что беседа пошла на пользу: по крайней мере не напился. Уже не так плохо.

— Слушай: разговор строго между нами. Или потрепались о футболе и разбежались. Согласен?

— Ну! — польщенно сказал он. — Что мне сказал, считай померло. Могила. Мавзолей!

Тут он спохватился, увидав, что брякнул лишнего, но я постарался этого не заметить. И повел речь так, как подобает «образованному», зная, что Коля уважает во мне это:

— Хорошо. В таком случае вопрос: ты же окрестную публику хорошо знаешь? Определенного сорта. Блатных, приблатненных, мелкую шпану?

Коля насторожился:

— Ну а то как же. Тишинка, сам понимаешь. Хочешь-не хочешь, а все это вокруг тебя колбасится… А что?

— Кличка Кучер — ничего тебе не говорит?

Он уставился на меня так, будто я спросил его про капитана Немо. Осторожно ответил:

— Ну… Как сказать…

— Да уж как-нибудь скажи.

— Хм. Да как тут скажешь? Это такой… Все о нем слыхали, все знают, но никто не видел.

— Фантомас, — усмехнулся я.

— Чего?

— Так, ничего. Проехали. Значит, незримый князь. Боятся и уважают?

— Это точно. В законе-не в законе, но в авторитете. Вроде бы весь блатной околоток под ним. Любой хабар кто добыл — часть ему занеси… Как будто дань собирает. Вроде бы и начальство рынка с пим вась-вась. А вообще интересно, да? Я вообще никого не знаю, кто этого Кучера встречал. Но только о нем и шепчутся…

Тут Николай увлекся, поговорил и о шептунах, и о самом эфемерном Кучере — я слушал, кивал, мотал на ус. Когда же тема иссякла, он посмотрел на меня как-то особенно. И промолчал, как бы не договорив чего-то.

Я это дело вмиг просек.

— Те еще что-то хотел сказать?

Он ухмыльнулся:

— Да сказать-не сказать…

— Будем считать — сказать, — усмехнулся и я.

— Да Нинка… — он не договорил, но я понял. Понять несложно.

Одна из соседок по нашей коммуналке — Нина Ковригина, бойкая симпатичная блондинка лет двадцати пяти-двадцати семи — мне показалось, что положила на меня глаз. Бесспорно, она была девушка эффектная, сексуальная, и рой страждущих мужского пола вился вокруг нее. Но и она, конечно, себя не на обочине нашла. Ей всякая московская голь перекатная была не по рангу. А молодой представительный сосед, бравый и вполне успешный — в ВОХРе платили прилично — это, конечно, партия.

— Вряд ли, брат, — сказал я. — Девушка у меня есть. В Пскове. Я-то сам оттуда.

— Так девушка-то в Пскове, а Нинка тут…

— Нет, это не годится, — ответил я с усмешкой, но твердо. — Жизнь и без того штука непростая. Усложнять не хочу.

— Ну смотри, — он встал. На том и распрощались.

По его уходе я довольно долго смотрел в окно. Думал. Разговор стоил того, чтобы задуматься.

Руководство Тишинского рынка? Да конечно, оно в контакте с местным отделением милиции, да и с райотделом тоже. Иначе и быть не может. И как с этим увязать авторитета Кучера? Во всем этом предстоит разбираться.

На следующий день я встретился с Локтевым. Он был приподнято оживлен:

— Ну-с, товарищ майор, есть хорошие новости.

Тут же ими поделился. Не упомянул имени Питовранова, но я не сомневался, что истоки новостей там.

В целом — да, предстоит погрузиться в криминальный мир столицы. Не наобум, конечно. Есть очень хороший проводник.

Полковник сделал слегка театральную паузу.

— Жив ветеран уголовного сыска! Степан Семенович Лощилин. Вот к нему и обратимся.

Из дальнейшего рассказа следовало, что Степан Семенович, сотрудник московской сыскной полиции — уникальный знаток всей теневой жизни столицы. При этом вот такой парадокс: по происхождению он как-то не попадал в масть ни старому режиму, ни новому. Выходец из бедного мещанства, он дотянул свою лямку до титулярного советника, а дальше — стоп. При советской же власти, как бывший царский чиновник, прозябал в чине «субинспектора», то есть младшего служащего угрозыска, будучи незаменим. Ну и так ушел на пенсию, оставшись все таким же незаменимым негласным консультантом МУРа. Из каких-то спецфондов ему, конечно, платили «втемную», без росписей в ведомостях — говорят, был доволен.

Все это