Странная Вилма - Лора Лей

значит, этому миру так надо. В одном попаданка была почти уверена — других таких особей больше не будет, и потомства у них — тоже. Последнее, кстати, как раз и стало камнем преткновения в разведении подобных смесков: удалось его преодолеть (и то частично) нашим пермякам и тамошним чехам, но у нас работа тихо «свернулась» (ходили слухи), а вот чехи добились признания породы чешский волчак на международном уровне. Зуева не могла отделаться от мысли, что как-то очень вовремя прикрыли пермский проект, подававший большие надежды… Да что теперь-то?

Глава 25

Сколько ехали по здешней Москве, попаданка не считала, заметила только, что довольно долго: к нужному дому подъехали уже в полной темноте. Она вертела головой по сторонам, пытаясь сориентироваться, где пролегает их путь относительно прошлых воспоминаний о столичной геолокации, но вскоре признала занятие бесполезным: не так уж хорошо она знала старую Москву и в прошлой жизни, поэтому просто прикрыла глаза, чтобы открыть их, когда экипаж остановился.

Агафон Спиридонович, даром, что немолод и утомлен, первым вылез из коляски, подошел к высокому глухому забору и начал стучать, разбудив тем самым всех окрестных собак, дружно залившихся многоголосым глухим лаем. Волкособы в ответ чуть оскалились, заворчали, но Вилма, спустившись на дорогу, погладила спрыгнувших самочек по головам, посылая импульс спокойствия, и те сели на задницы — прям примерные воспитанницы!

За забором скрипнула дверь, раздались осторожные шаги и голос:

— Кого принесло на ночь глядя?

— Хозяйка где? Скажи, владелица дома приехали, в закрытой половине ночевать изволят, ворота отворите! — громко сообщил вопрошающему невидимке нотариус.

Извозчик тем временем споро сгрузил на землю сундук, Агафон передал ему оговоренную плату, и мужика как ветром сдуло. У забора остались вновь прибывшие, собаки и багаж. Уличная темнота разбавлялась несколькими горящими фонарями на ограде соседнего особняка да тусклой луной в осеннем небе. Было зябко и некомфортно.

На Зуеву навалилось ощущение, которое она страсть как не любила: непередаваемая тоска, неопределенной природы волнение, предчувствие если не беды, то неприятностей. В голове пронеслась мысль о зряшности приезда сюда…

В этот момент заскрипели ворота, и на улицу высунулась нечесаная башка бородатого мужика в длинной рубахе и со свечой в руке. Он поднес огарок к лицу Стрыкова, охнул и распахнул тяжелую дверь со словами:

— Ох, барин, не признал по голосу-то, звиняйте! Проходьте, проходьте! Дуняшка, подь сюды, вещи прими! Поспешай, кулёма! А Вы, госпожа, не извольте гневаться на нас, убогих! Мы …это, скоренько …

Нотариус ступил за ворота, следом двинулась и Вилма. Бэла и Тара тоже прошмыгнули во двор и сразу бросились осматривать новые территории. Впотьмах их необычность местные слуги явно не разглядели, да и не до собак им было: пыхтящему от натуги привратнику, безуспешно пытающемуся в одиночку поднять господский сундук, поспешила на помощь девчонка-подросток с болтающейся по спине косой, тоже в рубахе по пяты.

В доме был виден слабый свет в одном из четырех окон первого этажа, второй (мансарда) был темен и тих. «Мрачновато» — подумала Вилма, но решила разобраться со своими впечатлениями от увиденного поутру.

Внутри столичная недвижимость также не радовала уютом и ухоженностью, вообще производя впечатление нежилой, что было странно, исходя из имеющейся информации.

Кое-как, но гости разместились в комнатах господ (по словам Дуняши), поели, что бог (в лице обнаруженной челяди), послал (каша пшенная чуть теплая, хлеб черствеющий и жидкий чай, питомцам Вилма в кашу добавила прихваченное на такой случай вяленое мясо), ополоснулись прохладной водой в шайке прямо в комнатах и завалились спать на пахнущих затхлостью грубых простынях со здравой мыслью «Утро вечера мудренее».

* * *

Прожитую в столице неделю попаданка вспоминала с содроганием, злостью и тревогой. Для всех этих чувств у неё имелись причины.

Содрогание, вернее, омерзение, вызвала непролазная грязь на улицах, в доме, в лавках, куда она пару раз ходила за продуктами. Ни о каких мощеных дорогах в этом Замоскворечье и речи не было: грунт, залитый дождем, практически ежедневно шедший все время пребывания в Первопрестольной, превращал переулки и улицы в глинистую чавкающую топь, в которой вольготно тут и там возлежали упитанные хрюшки!

Никого не удивляли бродящие меж домов куры, Вилме показалось, что она даже мычание коров слышала, лай собак из-за сплошных заборов в рост человека, разномастная публика — от голимых нищих до одетых на манер книжных дворян прохожих: все со всеми здоровающиеся, как с родными, и поголовно демонстрирующие открыто-неприязненное отношение к незнакомцам, то есть, к ней.

Вилме, привыкшей, в принципе, ко вниманию к себе, было все же крайне неуютно под настороженными и любопытными взглядами соседей, лавочников, слуг, прохожих, встречаемых во время походов в местные «супермаркеты». Если бы не сопровождение и объяснения Дуняши, она вряд ли бы решилась выйти на улицу в одиночку, а девочек с собой брать Вилма совершенно не хотела.

— Вы, барыня, не обращайте внимания, людям поговорить-то охота пуще всего, у нас тута мало чужих, вот и пялятся на вас. Тем более, Вы вона какая… — девчонка смутилась, но продолжила. — Как в особняк-то графский летом чужеземцы-то вселились, так неделю народ под оградой высматривал — дюже любопытно на них глянуть было! Уж и гоняли стражи, и пугали сами-то чужаки, а все одно лезли. Это оне еще псов Ваших толком не видали, а то бы ворота снесли — хихикнула служаночка, а Вилма для себя сделала пометку — не выпускать сук ни под каким предлогом за ворота. Пока, во всяком случае.

* * *

Грязь в доме они с Дуняшей вывозили два дня, не разгибаясь. Стряпчий по вечерам выговаривал баронессе за такое поведение, на что она ответила единожды, но жестко:

— Агафон Спиридонович, уж простите, но Вы мне не указ, а жить в свинарнике я не желаю. Как и водой сомнительного качества травиться — тоже. Не того я от сего жилища ожидала, есть вопросики к этой мадам, что бардак тут развела.

— Простите старика, баронесса, токмо я из заботы о Вас попенял на утомление Ваше от недостойных занятий. А что сударыня Гликерия Зосимовна дом запустила, то и меня смущает… Поспрашивал я тут, так мнение о ней весьма нелицеприятное… — отодвинул чашку с чаем стряпчий, внимательно посмотрел на Вилму, и та приготовилась слушать.

— Так вот. Дело с этом домом… Уж простите, что ушки Ваши нежные потревожу — Вилма хмыкнула, Агафон ухмыльнулся. — Когда покойный Иван Карлыч, царствие ему небесное, имущество-то получил, я Вам сказывал, однако проверять всё не стал, да