Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

Она сама занялась обустройством деревенских, поручив слугам показать кесатхцам их комнаты. Вести свое хозяйство оказалось не так сложно, как она поначалу боялась; просто нужно было думать о доме как об армии, где у каждого есть свое место.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Таласин наконец удалилась в свои покои – или, если точнее, покои, которые теперь делила с мужем. Мужем, который даже не помнил, как целовал ее месяц назад. Рука ее, легшая на окованную бронзой дверь спальни, слегка дрожала, однако Таласин решительно толкнула створку.

Аларик обернулся. Он, уже без доспехов, стоял у раздвижных стеклянных панелей балкона. Перчатки он тоже снял, и камень вулана в кольце, точно такой же, как и у нее, сверкал в лучах вечернего солнца.

– Ты уж извини, – сказала Таласин чуть громче, чем следовало. – Здесь, в Ненаваре, все по-другому. Люди начнут судачить, если мы разместимся в разных покоях. Но если тебе неловко…

– А тебе? – спросил он этим своим низким торжественным голосом, от которого у нее всегда по спине бежали такие мурашки, что хотелось буквально вылезти из кожи – по не столь уж неведомым причинам.

– Да ничего, нормально. – Во имя всех богов и предков, почему она едва выдавливает слова и задыхается, словно вот-вот сомлеет? – Кровать достаточно широкая.

Оба они уставились на предмет, о котором зашла речь. Эта постель с балдахином, горой подушек из гагачьего пуха, шелковыми простынями винного цвета и отороченными золотом покрывалами легко могла вместить человек пять. Таласин тут же потупилась, чувствуя, что краснеет. Сколько ночей она провела на этой кровати одна, без сна, вспоминая их с Алариком поцелуи и то, как его руки блуждали по ее телу…

– Значит, мне не придется спать на полу? – Он насмешливо вздернул бровь.

И смущение Таласин тут же сменилось чувством вины. С учетом того, что она знала теперь о его прошлом, было бы верхом жестокости заставить его страдать без удобств ночью, в то время как сама она далеко не безгрешна. «Это твой дом, – хотелось сказать ей. – Тихая гавань, где ты в безопасности, вдали от своего отца. Никто не причинит тебе здесь вреда». Но выпалила она первое, что более-менее сложилось в океане взбаламученных мыслей:

– В этой постели тебе всегда рады.

И только после резкого вдоха Аларика Таласин осознала двусмысленность своего заявления. Нет, нужно убираться отсюда, пока не выставила себя полной дурой. Она…

Она осталась на месте, потому что Аларик шагнул навстречу. Осторожно заправил ей за ухо выбившуюся прядь. И лицо его утратило большую часть привычной настороженности.

– Я так и не спросил, – пробормотал он. – Как у тебя дела?

– Ты не ответил на мое письмо, – выпалила Таласин.

И едва не пнула себя. Из всех тем, которые можно было обсудить, выбрать…

Аларик нахмурился.

– Ты что, не получила…

– Я получила письмо, написанное твоим адъютантом, – выдавила она, умирая тысячью смертей разом. Ну да, весь прошлый месяц ее это беспокоило – время от времени, – но волнение по большому счету было ребяческим.

Это все из-за него. Он виноват. Стоит слишком близко. Не дает думать.

Пальцы Аларика легли на ее щеку. Большой погладил кожу, в точности так, как гладил ее запястье в то утро в его спальне.

– Я отвечу лично. В следующий раз.

– Кто сказал, что следующий раз будет? – фыркнула она. – Ненавижу писать письма, мне никогда не приходилось этого делать, пока меня не провозгласили лахис'кой, и они всегда получаются такими корявыми…

Он ласково погладил ее подбородок – как в Белианском святилище. Все в эту минуту несло в себе отголоски прошлого, только представало в новом свете.

– Я думал, что, может, королева Урдуя сказала тебе, что написать, – признался Аларик. – Думал, ты рассказала ей о… о том, что мой отец…

– Нет, – выпалила Таласин.

Но она рассказала Веле.

И снова ее захлестнули волны вины.

Таласин попыталась отступить. Отстраниться от Аларика, выбраться из этого спутанного клубка – лабиринта! – эмоций. Но при виде облегчения, смягчившего его черты, унесшего годы, не смогла сделать ни шагу. Уголок его рта – в считаных дюймах от ее губ – приподнялся почти в улыбке.

– Напиши мне еще, Тала, – попросил он, поддразнивая. – Я отвечу. Обещаю. Переживем твою корявость вместе.

Вспыхнувшая искра раздражения сразу погасла, так близко он стоял, так близко, что его можно было поцеловать. Возможно, ей даже нужно было его поцеловать, чтобы стереть эту самоуверенность…

Когти скрежетнули по стеклу, и они отпрянули друг от друга.

Почтовый орел завис над балконом, пытаясь как-то проникнуть внутрь. Таласин сдвинула панели, впустив в комнату запах океана и хищную птицу, тут же усевшуюся ей на руку.

К ноге орла был привязан свиток, скрепленный печатью с драконом.

– Это письмо от бабушки.

Аларик отступил от орла подальше – насколько позволяла комната.

– Один из этих ваших гонцов едва не пообедал целым поколением связных поморников Кесатха.

– Это была моя личная птица, и вам следовало накормить его сразу по прибытии, – сообщила Таласин, распутывая узлы на веревке, удерживающей свиток. – Пакван летел всю ночь, чтобы доставить мое послание. Он, наверное, умирал с голоду.

– Пакван…

Непривычные ненаварские слоги Аларик произносил с сильным континентальным акцентом, тем самым, от которого Таласин так старалась избавиться, поэтому едва удержалась от ухмылки.

– Это значит «арбуз».

Она начала разворачивать пергамент, размышляя, что нужно Урдуе.

– Ты назвала смертоносную хищную птицу Арбузом, – невозмутимо констатировал Аларик.

– Я была голодна, когда сокольничий сказал, что я могу дать птенцу имя… – Таласин умолкла, читая строки, начертанные изящным летящим почерком Захии-лахис. Потом подняла на Аларика расширившиеся глаза. – Бабушка и отец присоединятся к нам сегодня за ужином.

Дипломатическая шхуна Купола Небес, трепеща сине-золотыми парусами в такт с колышущимися на ветру верхушками кокосовых пальм, приземлилась на Иантас одновременно с пурпурной пеленой сумерек. Королева Урдуя и принц Элагби сошли с корабля и, шествуя рука об руку по белому песку, смешались с жителями деревни, явившимися на посадочную площадку, чтобы встретить владык. Королева и принц расспрашивали людей о делах и выражали соболезнования их потерям.

Таласин наблюдала за всем этим, стоя рядом с Алариком у входа в замок. Если и было что-то, в чем она не могла упрекнуть бабку, так это в отношении к народу. Захия-лахис никогда не была и не будет сердечной – это компенсировал ее сын, – но она всегда прислушивалась к заботам простых людей и без устали искала решение их проблем. И ненаварцы уважали ее за это.

Но даже если