Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

– К чему она вообще клонит, намекая, что я не знаю, что делаю?! – выпалила Таласин.

– Насколько я понимаю, у королевы Урдуи имеются возражения против того, что мы приютили беженцев из деревни? – рискнул предположить Аларик.

– Да, прямо перед тем, как уйти, она заявила, что было бы куда проще отправить их на временные участки в Деланепе, выделенные специально для таких целей. – Таласин, топая, подошла к трюмо и принялась расплетать косу, дергая волосы с такой яростью, что Аларик поморщился. – Но в этом-то что сложного? В Иантасе достаточно и места, и припасов!

– Да, – спокойно сказал Аларик.

– Ей просто досадно, что я проявила инициативу, вместо того чтобы посоветоваться с ней… – Таласин осеклась, словно только сейчас заметив, что Аларик лежит в постели. Щеки ее вспыхнули, залившись ярким румянцем. – Мне нужно умыться.

И она почти бегом бросилась в гардеробную, а он остался смотреть на захлопнувшуюся дверь.

Закрыв глаза, Аларик откинулся на спинку кровати – в отчаянии, постыдном для предводителя легиона Кованных Тенью. Жить с Таласин, постоянно видеть ее – как ему пережить этот визит, оставшись целым и невредимым? Они либо убьют друг друга, либо опять начнут целоваться, и в любом случае все обернется катастрофой. Их союз со всеми его туманностями достаточно сложен и запутан и без обременяющих его свиданий.

«Решение простое, – подсказал ехидный внутренний голос. – Просто не целуй ее».

Конечно, он мог это сделать. Он не целовал ее после первой брачной ночи и недавно, в тот напряженный момент, не поцеловал, так что он определенно способен проявить чуточку самоконтроля.

Аларик открыл глаза, увидел перед собой дверь ее гардеробной, и в голову ему пришла ужасающая мысль. Что, если она выйдет оттуда в такой же почти прозрачной сорочке, как та, что была на ней в прошлый раз? Да он тогда спрыгнет с балкона. Правда спрыгнет.

Однако страхи Аларика, как оказалось, были необоснованными. Таласин появилась из-за двери в мешковатой ночной рубахе и широких пижамных штанах, так что Аларик едва не лишился чувств от несказанного облегчения.

Однако, когда она погасила лампы и осторожно заползла под одеяло со своей стороны кровати, в подернутой лунным светом темноте до него донесся аромат цветочного мыла, задержавшийся на чистой теплой коже, пробудивший инстинктивный трепет внизу живота.

– Спокойной ночи, – пропищала Таласин сквозь шелковые простыни.

– Спокойной ночи, – эхом отозвался Аларик, подумав при этом: «Сомневаюсь».

Глава двенадцатая

Таласин проснулась. Она знала, что не спит. Глаза ее были открыты, и спальню заливал утренний свет.

Но она не могла пошевелиться. Лежала на спине на своем матрасе, не в силах сдвинуть с места оцепеневшие конечности.

Химеры пожирали ее заживо.

Существа из серебристого эфира и черного, как полночь, дыма вгрызались в плоть черными-черными зубами, их змеиные тела обвивали ее руки и ноги. Они содрали кожу с костей и обгладывали их, кусок за куском.

Таласин закричала – ну, или попыталась. Ни единого звука не вырвалось из лопающихся легких, хотя она напрягалась что было сил. Она не могла пошевелиться, не могла заорать, не могла призвать магию.

В углу маячила какая-то фигура, источающая тьму, волны тьмы. Взгляд Таласин поднялся к лицу чужака. Она ожидала увидеть иссохшие черты Гахериса, подозревая, что регент прокрался в ее комнату под покровом ночи.

Но серые глаза принадлежали Аларику. Он улыбался, глядя, как пожирает Таласин его магия.

Она опять закричала. Пересохшее от страха горло выдавило сиплый хрип. И вдруг, освободившись от оков паралича, от кошмара наяву, Таласин резко вскочила. В углу не осталось ни следа теней, которые она так отчетливо видела и чувствовала, и ни следа фигуры, призвавшей эти тени.

Сквозь бешеный стук сердца и медленно отступающий ужас она осознала еще кое-что: мочевой пузырь настойчиво требовал облегчения.

Босые ступни зашлепали по холодному полу. На негнущихся, точно налитых свинцом ногах Таласин побрела в ванную. В голове стоял густой туман; и это служило единственным оправданием тому, что она не вспомнила, что больше не одна ночует в королевских покоях Иантаса, пока буквально не наткнулась на Аларика в своей – отныне их – ванной комнате.

Он склонился над раковиной, облаченный в одно лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Черные волосы были влажными, а щеки и подбородок покрывали кремово-белые хлопья пены для бритья.

– Почему ты не запер дверь? – возмутилась Таласин, окончательно вдруг проснувшись.

Однако, несмотря на раздражение, она невольно уставилась на голую грудь Аларика. На капельки воды во впадинах под ключицами, на бледную кожу и рельефные мускулы, иссеченные серебристыми шрамами. На волнующую дорожку темных волос, бегущую от пупка к тому, что скрывалось под полотенцем…

– Забыл, – буркнул Аларик, отводя от щеки стальное лезвие бритвы.

Лицо его было таким же холодным и надменным, как обычно, но Таласин, отыскав на нем тени жестокости из своего кошмара, едва не шарахнулась прочь.

Взгляд Аларика, скользнувший по ней, потемнел, и ее осенило, что ткань ночной рубахи, вероятно, слишком тонка. Таласин поспешно скрестила на груди руки, пытаясь, чтобы это выглядело непринужденно, но было уже, конечно, слишком поздно. Взаимное смущение повисло в воздухе.

– Я… Это… зов природы, – пролепетала она.

– Сделай одолжение.

Осторожно, тщательно следя, чтобы их тела не соприкоснулись, он обогнул Таласин и закрыл за собой дверь. И какая-то порочная часть ее застонала от сожаления.

Утро Таласин провела с отцом на поросшем травой холме к западу от замка. Оттуда открывался вид на пляж, и кроме того, там имелось дополнительное преимущество – отсутствие поблизости Аларика. В рассеянных тенях листвы кокосовых пальм дочь и отец устроили пикник и поиграли в касонгу, игру «сосчитай и поймай». Играли фишками в форме крохотных раковин каури на длинной деревянной доске с двумя рядами чашечек-отверстий, зовущихся «домиками», расположенных в пазах побольше, служащих каждому игроку «полем». Цель игры заключалась в том, чтобы разместить на своем поле больше фишек, чем у противника, собрав все раковины каури в одном домике и постепенно распределив их по другим, поочередно перемещая фишки по часовой стрелке. Ход переходил к другому игроку, когда последняя раковина занимала пустое отверстие. А игра заканчивалась, когда все домики пустели.

Касонга требовала точного расчета и внимательного наблюдения – совсем как при дворе Доминиона, подумалось Таласин. Она совершенно не разбиралась