"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

Одна её рука лежала в его ладони. Тёплая. Его пальцы были расслаблены, но сжимали её крепко, на уровне инстинкта — словно он боялся, что стоит ему ослабить хватку, и она растворится в сером тумане.

Другая её рука оставалась под подушкой. На ледяной рукояти ножа.

Она не убирала её. Так и замерла: одна рука в тепле и нежности, другая — на стали.

«Настоящий или ненастоящий?» Эти слова стали их тайным шифром, якорем, за который они цеплялись, проверяя реальность на прочность. После возвращения из Капитолия она спрашивала его десятки раз. Иногда он отвечал мгновенно. Иногда долго молчал, словно мучительно собирая себя по осколкам, прежде чем произнести ответ.

Но он всегда отвечал.

А что, если наступит день, когда ответом будет тишина? Или, что еще страшнее — движение, лишенное человечности? «Не думай об этом», — приказала она себе, но мысли были сильнее.

Всего несколько часов назад он открыл ей правду. Рассказал о бомбе, заложенной в его разум, о протоколе «Омега». О тех пятнадцати минутах, когда по приказу Сноу он превратится в орудие убийства, а затем его сердце просто разорвется. И о том, что воля его в этот момент будет бессильна.

«Ты должна быть готова», — предупредил он. Она до сих пор не понимала, что это значит. Быть готовой к чему? Увидеть, как он становится монстром? Или к тому, чтобы самой стать его палачом?

Её взгляд переместился на стол. В неверном свете лампы лежал кристалл памяти — почти невесомый, прозрачный осколок прошлого. Тот самый, что она забрала из архивов.

Интервью перед их первыми Играми.

Она смотрела его вчера, запершись в этой комнате. На стене возник образ шестнадцатилетнего мальчика. Он нервничал, но старался держаться достойно. Цезарь Фликерман задал вопрос о девушке, оставшейся дома. И Пит ответил: «Она пришла сюда со мной».

Китнисс помнила, как сидела тогда, слушая его, и внутри кипела от ярости. Она была уверена: это игра. Манипуляция чувствами ради спонсорских подарков. Она ненавидела его за то, что он выставил её чувства на торги.

Теперь она знала: в ту минуту он говорил правду. Чистую, звенящую правду. И в этом заключалась самая жестокая ирония: правда оказалась куда страшнее и сложнее, чем любая игра.

Китнисс всматривалась в спящего Пита, пытаясь осознать невозможный парадокс, в котором они оказались. Тот юноша, которого она знала когда-то, был готов отдать за неё жизнь. Этот мужчина, лежащий перед ней, мог её жизни лишить. Две грани одной души. Один и тот же человек. Она не находила ответа на вопрос, как в одном сердце может уживаться столь разное, но знала: всё это — правда. Обе его ипостаси существовали одновременно, переплетаясь в неразрывный узел.

И всё же она сделала свой выбор. Остаться здесь. Быть рядом, вопреки леденящему страху. Несмотря на то, что рука под подушкой больше никогда не будет просто рукой — теперь это была последняя черта, хрупкая межа между бытием и небытием. Его и её собственным.

Почти не дыша, чтобы не потревожить его сон, Китнисс придвинулась ближе. Она осторожно опустила голову на его плечо, ощущая живое тепло сквозь тонкую ткань, и вслушалась в мерный ритм его дыхания. Спокойный. Убаюкивающий.

В голове теснились робкие надежды. Может быть, судьба их помилует. Может быть, Сноу не решится. Может быть, Аврелия совершит чудо.Может быть…

Пит вздрогнул. Сперва это было лишь мимолетное движение, словно отголосок дурного сна. Китнисс знала этот жест — она видела его сотни раз в холодных стенах их убежища. Но следом пришла новая судорога, куда более мощная. Его тело одеревенело. Напряжение возникло не плавно, а вспыхнуло мгновенно, будто в него вогнали раскаленную иглу.

Китнисс распахнула глаза. Что-то изменилось. Воздух в комнате будто наэлектризовался. Она приподнялась, заглядывая ему в лицо — от прежней безмятежности не осталось и следа. Челюсти плотно сомкнулись, на шее пугающе вздулись вены. Веки лихорадочно дрожали, но глаза оставались закрытыми.

— Пит? — позвала она, и её голос сорвался на испуганный шепот. Ответа не последовало. Его ладонь, до этого нежно сжимавшая её руку, начала давить. Медленно, с неумолимой, нарастающей силой. Стало больно.

— Пит! — повторила она, уже громче, вкладывая в его имя всё своё отчаяние. Тишина. Его дыхание сбилось, превращаясь в рваный, хриплый клекот. Складывалось ощущение, что он борется за каждый глоток воздуха — или что внутри него пробуждается некая чужеродная, хищная сущность.

Сердце Китнисс пустилось в галоп. Только не сейчас. Пожалуйста, не здесь. Но тело уже всё поняло. Инстинкты, что древнее и мудрее любых размышлений, взяли верх. Её пальцы под подушкой до боли сжали рукоять ножа. Холодную. Готовую к удару.

Пит содрогнулся вновь, на этот раз всем телом, словно через него пропустили мощный электрический разряд. И Китнисс осознала: Механизм запущен. Кошмар начался.

***

08:47. Жилой отсек Китнисс.

Его тело преображается. Это происходит не в одночасье, а неумолимо, подобно нарастающей приливной волне. Сначала едва уловимо, затем — всё стремительнее и яростнее.

Мышцы Пита каменеют прямо на глазах. Китнисс видит, как его плечи приподнимаются, конечности деревенеют, а пальцы скрючиваются в судороге. Всё его естество превращается в одну натянутую до предела струну, готовую вот-вот лопнуть.

Челюсти смыкаются с глухим стуком. На шее отчетливо проступают вены — темные, извилистые, пульсирующие в такт бешеному ритму сердца. Кожа мертвенно бледнеет, словно жизнь по капле уходит из его лица, оставляя лишь восковую маску.

Дыхание, еще недавно бывшее мирным, сбивается на рваный, клокочущий хрип. Так дышит загнанный зверь, тщетно пытающийся захватить ртом ускользающий воздух.

Его ладонь, всё еще сжимающая её руку, превращается в тиски. Медленно. Беспощадно. С пугающей, нечеловеческой силой. Боль прошивает её пальцы.

— Пит? — снова зовет она.

Её голос звучит приглушенно и робко. Она всё еще надеется, что это лишь затянувшийся морок, что она сможет вырвать его из лап дурного сна.

Но это не сон. Это нечто гораздо более чудовищное.

***

Мрак. Пит был погружен в глубокую, непроглядную бездну. Это был сон без сновидений — редкое милосердие, которое судьба даровала ему лишь на краткий миг.

А потом вспыхнуло алое. Это не был свет или цвет в привычном смысле. Это было физическое ощущение, будто чья-то невидимая рука макнула кисть в густую кровь и провела ею прямо по внутренней стороне его черепа. Кровавое марево затопило всё: обрывки мыслей, крупицы воспоминаний, саму безмятежную темноту.

Вслед за цветом пришел