Дубликат - Леонид Жилеев

разрушилась, а новая ещё не успела сложиться. Перемены докатились и до посёлка: кого-то из обитателей возвращали на материк, кого-то просто сокращали. Старожилы, ещё из первых поколений исследователей, ходили потерянные и работали больше по многолетней привычке, утратив знакомые ориентиры. Сворачивались военные, закрывая свои, неизвестные гражданским, проекты и сокращая присутствие до неполной роты, охранявшей имущество, которое пока ещё не успели вывезти на материк.

А вместо уехавших появились новые люди: моложавые, в кожаных пиджаках, с красными папками в руках и уверенно-накатанной речью, и их товарищи — в пиджаках красных, чёрных джинсах, стриженные ёжиком и не способные связать без мата двух слов.

Так что об «оборотне» большинство населения посёлка просто позабыло, тем более что пошёл устойчивый слух о полном закрытии филиала.

Девушку-кошку это не интересовало, она жила своей жизнью, общаясь с Виолой, наблюдая за жизнью людей, воруя еду в столовых. Однажды, украв у одной из Лен пачку печенья, она оставила Лене на столе горсть орехов. Просто так. Нет, совесть за кражу её не мучила, она не знала, ни что значит «украсть», ни что такое «совесть». Бывшей кошке просто понравилась идея обмена. И идея подарков с её практическим воплощением.

То, что люди, кроме Виолы, либо от неё убегают, либо её не замечают, стало привычным, и к людям она больше не подходила, наблюдая за их жизнью издалека.

Изменилось мировосприятие. То, что раньше казалось ей прорехами в туманном флёре, постоянно висящем в воздухе, теперь воспринималось как тоннели в другой мир. Она шагала в них, на мгновение оказывалась в коридоре со стенами, сотканными из тумана, и следующим шагом уже выходила в нужном ей месте нужного ей узла Сети. Стали видимы входы и в другие тоннели — похожие, но другие. Девушка-кошка, несколько раз сунувшись в них, в дальнейшем этого избегала. Всякая попытка шагнуть в новый тоннель приводила её или в место, заполненное людьми, большими домами и механизмами, или на пустую, продуваемую ледяным ветром равнину, украшенную только грудой чёрных камней. И то, и другое её пугало, поэтому она сразу пряталась назад, в привычные ей миры, едва высунув голову и осмотревшись в новом месте.

* * *

— Виола, я оценил результат.

Анатолий и Виола сидели в медпункте и беседовали.

— …Вот только зачем ты это сделала?

— Мне показалось неправильным, что мы не даём им шанса. Просто уничтожаем их.

— Думаешь, ты первая? Сначала они хорошие, а потом в них просыпается… Нет, не зверь. Не знаю, что или кто. И они начинают таскать людей — сначала сюда, а потом на… Неважно куда.

— А мне стало её жалко.

— Жалко. Мне кошку жалко. Может быть, человека было бы жалко. А вот это существо — нет. Так что не проси меня ни о чём. И не пытайся её уговорить, спрятать или запереть — это бесполезно. В любом случае она только думает, что гуляет сама по себе. А в нужное время она прибежит в нужное место и будет думать, что так и надо.

Так ни о чём не договорившись, два заместителя руководителя расстались недовольными.

— Что же с тобой делать, «существо»? — час спустя спросила Виола. — И кто ты есть? Толя знает, но он молчит, и он… практик. А я разглядывала твои клетки в микроскоп и ничего не поняла.

— Я не зна-а-а-ю.

Виола повернулась спиной к окну и посмотрела на девушку, усевшуюся, поджав ноги и обернувшись хвостом, на диване.

— А что ты вообще знаешь? То, что ты в опасности, ты знаешь? То, что Анатолий вот-вот убьёт тебя, ты знаешь? То, что тебе лучше залечь где-нибудь в пятьдесят лохматом узле и не отсвечивать месяца два, ты знаешь? — и мысленно дополнила: «Ты знаешь, что я сама ещё не уверена, правильно ли я сделала, или прав Анатолий?»

— А что такое «убьёт»? — девушка безмятежно улыбнулась.

Попытаться объяснить девушке, что такое смерть, заняло все оставшиеся до обеда три часа. Бесполезно.

— Я есть, и вот меня нет? Так не бывает. Я была всегда и буду всегда.

— Ты трудная… Только обещай не показываться Анатолию на глаза.

— Я попробую, — девушка улыбнулась чему-то своему и убежала из комнаты.

«Она попробует, — Виола потёрла виски. — Нечеловеческий разум, чтоб её. Как была кошка, так кошкой и осталась». Пора было возвращаться в посёлок и работать: вчера Глафира привезла приказ о ликвидации филиала и передаче материальных ценностей и результатов научных разработок вновь создаваемой коммерческой структуре. И надо было решить, что отдать, что оставить, а что уничтожить, как будто этого и не было.

И судьба отдельной бывшей кошки, которую Виола так и не приняла как равную себе и к которой продолжала относиться в глубине души как к лабораторному животному, отошла на второй план. «Сумеет она не попасться Толе — значит, сумеет, значит, это уже проблема новых хозяев; попадётся — значит, так тому и быть, я пыталась до неё достучаться», — была последняя мысль, которую Виола посвятила бывшей кошке.

* * *

А девушке-кошке неожиданные обстоятельства подарили ещё три дня. Потому что Анатолию пришлось присутствовать на совместном совещании нового и старого руководства и обсуждать порядок передачи дел, и никакие указания на «особые полномочия» не помогли.

Девушка-кошка устроилась на крыше поселковой столовой. Скинув с себя платье, грелась на солнце и думала. Кажется, впервые в жизни. Всё-таки Виоле удалось заставить её думать, заставить шагнуть от животного «сейчас» к человеческому «настоящему». «Вот я есть, а вот меня нет. Как это — нет? Как вот этой осы?» Девушка ловко смахнула рукой надоевшее насекомое. Покрутила головой, нет ли у насекомого группы поддержки, и опять легла, закинув руки за голову и глядя в небо. «Я помню, как я бегала на четырёх… лапах и не умела разговаривать. Или умела? Не знаю, но люди меня не понимали. Я была меньше ростом и покрыта шерстью. Со мной жили двое: мужчина и женщина. А потом женщина посадила меня в мешок и унесла далеко. Я стала от неё далеко, как оса от меня, — девушка опять подняла голову и посмотрела на трупик осы, откатившийся к самому краю крыши. — Но я прибежала назад, а оса уже никуда не прилетит. Как и те мыши. Значит, если меня сильно ударить, то я уже ничего не буду понимать и чувствовать. Не буду двигаться, вообще от меня останется только тело. Об этом говорила та женщина? А тем мышам было больно? Я вот разрезала себе голень — было больно, а если ударить так, что „умру“,