Семья Лучано - Наиль Эдуардович Выборнов

А еще он помнил встречу в своем ресторане и жилет смертника. И наверняка считал меня сумасшедшим.

— Я готов отдать половину, — сказал я. — Семь точек. Но я сам выберу, какие останутся за мной.

Маранцано помолчал, после чего сказал:

— Восемь точек. И ты вернешь мне мой игорный зал, который твои люди ограбили. Он мой, лично мой, и я хочу его обратно.

Да, парни говорили что-то такое. Эту точку забрал себе Скьяво, но мы с ним договоримся, я думаю. Так что такое предложение меня вполне устраивало.

— Согласен, — сказал я. — Мы возвращаем игорный зал и еще семь точек. Но я выберу их сам.

Маранцано откинулся в коляске. Было видно, что разговор его утомляет, но он держался.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Дальше. Доля. Каждая Семья платит мне двадцать процентов. Это не обсуждается.

Двадцать процентов, естественно, от общего дохода, а не от чистой прибыли. Потому что никто не будет копаться в наших бухгалтерских книгах, рассчитывая, сколько мы заработали чистыми, и сколько можно отдать. Да никто в здравом уме ничего такого не позволит.

Только вот и этого я давать ему не собирался. Особенно сейчас, когда мне нужны наличные деньги. И тут у меня была мысль, в переговорах я собаку съел.

— Дон Маранцано, — сказал я. — С уважением, но мы все только что вышли из войны. Двадцать процентов от общего дохода — это слишком много. Мы пролили немало крови, нам нужны деньги на ремонт, адвокатов, помощь семьям погибших. Если мы все будем отдавать двадцать процентов от всего, что зарабатываем, многие из нас останутся в минусе.

И вот тут я сделал еще один ход конем. Я говорил за всех за этим столом, за других боссов тоже.

— Это стандартная ставка, — сказал Бонанно. — Все Семьи платят столько.

— Все Семьи платят столько, — кивнул я. — Но мы воевали два месяца. У нас у всех проблемы. Нам нужно время, чтобы восстановиться. Я предлагаю десять процентов от общего дохода первый год, потом пятнадцать еще полгода. Через полтора выходим на двадцать.

— Нет, — сказал Маранцано. — Двадцать с первого дня. Как положено.

— Пятнадцать процентов первые полтора года, — предложил я. — Потом двадцать.

Маранцано посмотрел на меня долгим взглядом. А вот остальные подобрались. Это ведь и их касалось, и я высказал общие интересы. Даже Профачи посмотрел на меня с интересом — дружбы-то у нас не было, и он удивился, чего это я полез в его дела.

— Пятнадцать первый год, — сказал Маранцано. — Потом двадцать. И это мое последнее слово.

Я попытался сдержать улыбку. Пять процентов на двенадцать месяцев — это сотни тысяч долларов, если считать общий доход. А их можно будет вложить в бизнес.

— Согласен, — сказал я и повернулся к остальным. — Вы согласны, джентльмены?

Остальные покивали. Маранцано это явно не понравилось, но он сделать ничего не мог.

— Дальше, — Маранцано посмотрел на Профачи. — Джо, твоя территория не меняется. Бруклин, от Рэд-Хук до Бенсонхерст. Импорт остается за тобой.

— Благодарю, дон Маранцано, — Профачи кивнул.

— Фрэнк, — он повернулся к Скализе. — Твоя территория — Манхэттен ниже Четырнадцатой улицы. Пирсы в Бруклине за вами, я не хочу туда лезть.

Это мало, очень мало. Но понятно — Массерия держал Минео в черном теле, и не давал им расширяться. Так что все так и продолжается. А пирсы так вообще принадлежали Мангано.

— Томми, — Маранцано посмотрел на Рейну. — Бронкс твой. Как было.

— Как было, — подтвердил Рейна.

— Чарли, — он повернулся ко мне. — Твои люди делят часть пирсов со Скализе. Анастазия, да?

— Так, — кивнул я.

— Остальной Манхэттен, кроме того, что за Скализе, тоже за тобой. И точки в Южном Бруклине.

Да. Это тоже не очень много в масштабах всего города. Только вот он не знал о том, что за мной уже, по сути, Нью-Джерси, потому что Д’Амико теперь работает на меня, пусть и не платит доли. Но с него я брать ничего не собирался, наоборот, я хотел приподнять его, чтобы он вошел в Комиссию — лояльный человек мне там был важнее.

И еще Гарлем, который я тоже собирался сделать своим. Когда он узнает о нем, то взбеленится, но сделать ничего не сможет. Пока не сможет.

— Остальной Бруклин за мной, — сказал он. — Джозеф будет вести дела от моего имени, пока я не поправлюсь. Если что, обращайтесь к нему.

О территории мы говорили долго. Пункт за пунктом, территория за территорией. Маранцано порядком устал, это было видно, он все чаще откидывался в коляске и закрывал глаза на несколько секунд. Но ничего никому уступать он не собирался, это было видно. Бонанно помогал ему, подсказывал цифры, говорил о деталях.

Обсудили и доки, потом рынки, потом игорный бизнес. После чего перешли к профсоюзам. И это был тонкий момент — моя Семья контролировала строительство в Манхэттене. А вот его в Бруклине. Он согласился оставить все, как есть.

А вот со швейниками было сложнее. Он контролировал их профсоюз, но мне от Массерии в наследство перепало аж четыре фабрики. И я собирался лезть в этот бизнес. Но, скорее всего, именно это и станет причиной нашей следующей войны. Если он не попытается убить меня раньше.

— И последнее, — проговорил Маранцано. — О насилии, которое творится в городе. Я не хочу больше читать в газетах о стрельбе на улицах Нью-Йорка. Это привлекает слишком много внимания. С сегодняшнего дня ни один член Организации не имеет права убить члена другой Семьи без моего разрешения. Все конфликты решаются через меня. Это понятно?

Вот это не понравилось никому, но они молча кивали. Я тоже кивнул, хотя внутри усмехнулся. Маранцано считал, что присвоил себе право на жизнь и смерть каждого мафиозо в городе. Это была огромная власть, и он собирался ей пользоваться.

Только вот тут был еще один тонкий момент. Он теперь не мог убить меня без объяснений, потому что тогда остальные боссы увидели бы, что правила работают только в одну сторону. А