Семья Лучано - Наиль Эдуардович Выборнов

еще до войны, а потом всю войну сидел тихо. Он был молод, его Семья была слабой, и он выживал за счет хитрости, а не силы. И это давало надежду перетянуть его на свою сторону.

За ним вошел Рейна в сопровождении Луккезе. Мы обнялись и расцеловались — это тоже была нарочитая демонстрация нашей дружбы. Луккезе же только пожал руку и сел в углу. Гальяно, похоже, остался присматривать за делами.

Следующими вошли Скализе и Мангано. Они сели по одну сторону стола, рядом друг с другом, причем Мангано ближе ко мне, а Скализе к двери. Это было достаточно символично.

К назначенному времени были все, кроме одного. Бонанно не приехал.

Нам оставалось только ждать. Прошло пять минут, десять, после чего Скализе проговорил:

— Он опаздывает.

— Он придет, — заверил его Костелло. Мы договорились.

Я уже понял, зачем Джозеф это сделал. Хотел продемонстрировать свой статус, ну и показать, что ему не очень-то хочется приходить на эту встречу. Только вот молодость и присущая ей импульсивность, граничащая с глупостью, сыграла с ним плохую шутку. Мы все были деловыми людьми, и никто не любил ждать опаздывающих.

Через пятнадцать минут дверь открылась, и вошел Джозеф Бонанно. За ним шел еще один человек, имени которого я не знал. А за ним еще двое, которые толкали инвалидную коляску.

А в коляске сидел Сальваторе Маранцано.

Я выдохнул. Твою ж мать, значит, он все-таки пришел в себя после выстрела в голову, и собрался решать вопросы сам. Ну и продемонстрировать то, что он еще жив, и вообще. И теперь понятно было, чего они опоздали — босс может себе позволить такое, он не опаздывает, он всегда является вовремя.

Но это ломало мои планы. До этого я был хозяином положения — Скализе и Рейна на моей стороне, а я — новый босс, который, по сути, и закончил войну. И я планировал вести переговоры с человеком, который говорит от чужого имени, и на самом деле в итоге смог бы его продавить. Но вместо этого передо мной был сам Маранцано.

Он выглядел скверно. Кажется, похудел, да и лицо было серым и осунувшимся. При этом голова у него была перемотана бинтами, а рука висела на перевязи. Но глаза… Это были глаза прежнего Маранцано, уверенного в себе босса всех боссов. И он с полным правом считал себя хозяином положения.

Да так оно и было.

Мне надо было отреагировать хоть как-то. Я поднялся, двинулся к нему и проговорил:

— Дон Маранцано. Я не ожидал вас увидеть.

— Я знаю, — ответил он. Голос был слабым, но вполне разборчивым. — Именно поэтому я и приехал. Чтобы ты, Чарли, понял, что я не при смерти, и не мертв. И что мои дела я веду сам.

— Я рад, что вы чувствуете себя лучше, — проговорил я и сделал несколько шагов к нему. — И если вы здесь, я хотел бы вам присягнуть. Дон Маранцано, я, как дон Семьи Лучано, признаю вас боссом всех боссов. И прошу принять мою присягу.

Он протянул мне руку, и мне не оставалось ничего, кроме как поцеловать ее. А ведь могло быть хуже. Он мог заявить, что не признает меня боссом, что я по-прежнему никто. Это было вполне себе в его власти.

— Принимаю, Чарли, — сказал он. — Садись.

И пусть ему и приходилось смотреть на меня снизу вверх из своей коляски, я читал в его глазах мрачное удовольствие. Он наслаждался этим.

Если бы он знал, что я отправил своих людей убить его в больницу, он бы отреагировал совсем иначе. Но, к счастью, он не был в курсе.

Я вернулся на свое место, остальные боссы тоже подошли к Маранцано по очереди и поцеловали его руку. Потом Бонанно отпустил своих людей, подкатил Маранцано к столу. На место напротив меня. Остальные тоже сели.

А потом Маранцано заговорил: медленно, с паузами, но одновременно с этим жестко.

— Господа, — сказал он. — Война окончена. Массерия мертв, гореть ему в аду. Теперь нам нужно решить, как мы будем жить и работать дальше.

Он посмотрел на каждого по очереди, и я заметил, что его взгляд на мне задержался чуть дольше, чем на остальных.

— Я предлагаю следующее, — продолжил он. — Каждая Семья сохраняет свою территорию. Границы остаются такими же, какими были до войны, за исключением тех изменений, которые мы обсудим сегодня.

— Меня интересуют наши точки в Южном Бруклине, — сказал я. Подчеркнув слово «наши».

— Это мои точки, — он усмехнулся. — И они моими и останутся.

— Нет, дон Маранцано, так не пойдет, — я покачал головой. — Мои люди забрали их с боем. Так же как ваши люди забрали точки моей Семьи в Манхэттене. Пролилось немало крови, они убили капо моей Семьи. Война есть война.

Я не собирался молчать, вот уж ни в коем случае. Дать просто так ограбить себя тоже. К тому же мы оба понимали, что эти точки — это всего лишь предмет торга.

— Война закончилась, — ответил Маранцано. — И я хочу, чтобы мне вернули мою собственность.

Я несколько секунд помолчал, посмотрел на остальных. После чего заговорил:

— Дон Маранцано. Я готов вернуть часть точек, но не все.

— Почему? — голос Маранцано стал жестче.

— Потому что мои люди воевали за них, рискуя жизнью. Если я заберу у них все и верну вам, то потеряю их уважение. А если я потеряю уважение, то какой же из меня босс, верно?

— Это не моя проблема, — сказал Маранцано, махнув здоровой рукой.

— Это наша общая проблема, — ответил я, подпустив в голос металла. — Я не хочу воевать, лично мне это не надо. Я хочу зарабатывать деньги. Но если мои люди решат, что мир им невыгоден, то война продолжится. Продолжится бойня.

Маранцано посмотрел на Бонанно, тот наклонился к его уху и что-то прошептал. Маранцано выслушал своего главного приближенного, после чего кивнул.

— Сколько ты готов вернуть? — спросил он.

— Пять из пятнадцати, — сказал я.

— Нет, — проговорил он. — Двенадцать.

— Три точки? — я улыбнулся. — Мне оставить себе три точки? Нет, дон Маранцано, так не пойдет. Я готов сделать жест доброй воли и отдать вам шесть точек.

— Десять.

Я выдохнул, посмотрел на него. Он готов гнуться, это точно,