Семья Лучано - Наиль Эдуардович Выборнов

— Лучано возит сахар с Кубы, и он проходит через порты Мангано. Еще человек Лаки, Анастазия, решает вопросы с таможней. И у них новый алкоголь появился на точках, неплохой, надо сказать. Ром. Они гонят его прямо тут, в Джерси. Договорился с Д’Амико.

Бонанно попытался выяснить все, что мог, еще с самого начала, сразу после, как его дон попал в больницу. Не столько для того, чтобы воевать с Лучано, сколько потому что хотел знать больше. Он не знал тогда, как относиться к Лаки, будет ли он врагом или союзником.

Он ведь всерьез рассчитывал, что станет первым, если Маранцано все-таки умрет после покушения. И ему нужен был бы союзник. Нет, боссом всех боссов ему было не стать, и этот титул как раз забрал бы себе Лучано, наверняка он ведь метит на это место. Но и удержать Семью без помощи извне было бы сложно, ведь он был еще очень молод — ему всего двадцать четыре. И многие капо оспорили бы его назначение или не стали бы за него голосовать.

— Он очень хорош в том, чтобы заводить друзей, — проговорил Маранцано. — Очень хорош. Ты знаешь.

— Цезарь тоже умел заводить друзей, — сказал Маранцано, и голос у него стал чуть другим, будто он говорил уже не с Бонанно, а сам с собой. — Пока его не убили те, кого он считал таковыми.

Сальваторе вдруг усмехнулся, сделал глоток и посмотрел на своего ближайшего подручного, после чего сказал:

— Рано или поздно он ведь придет к тебе. И предложит тебе место босса. И он даже не попросит меня убить, он сделает это сам, ему это ничего не стоит. Тебе нужно будет только посмотреть в сторону.

Бонанно немного помолчал, крутя бокал между пальцами. Потом поднял взгляд на Маранцано и проговорил:

— Я откажусь, босс. Ты это знаешь.

— Знаю, — кивнул Сальваторе. — И он это знает. Поэтому придет, когда будет уверен, что ты согласишься. Потому что это будет выгодно, потому что ты молод и честолюбив. Этот Лучано разбирается в людях, несмотря на то, что ему самому не так много лет.

Бонанно поставил бокал на стол.

— Что мне ему сказать? — спросил Бонанно и пояснил. — Когда он придет.

— Сразу? Ничего. Выслушай, возьми время подумать. Скажи, что тебе нужна неделя-другая. Он поймет, более того, это разбудит в нем уважение к тебе. А потом откажись, но мягко. Скажи, что благодарен ему за предложение, но не хочешь крови между Семьями. Что-нибудь в таком роде.

— И ты думаешь, он поверит?

Маранцано чуть улыбнулся, впервые за весь вечер.

— Конечно поверит, — сказал он. — И тогда он запишет в список целей и тебя. И пойдет договариваться с кем-нибудь другим. Он убрал ключевых людей Массерии нашими руками, ему это вообще ничего не стоило. Мог бы убрать и самого Джо, если бы тот не взбрыкнул, и не связался с Чикаго.

— А вдруг он начнет уже сейчас?

— Не начнет, — качнул головой Маранцано. — Ему нужны деньги Массерии. Джо должен был оставить в наследство немаленький куш. И пока он не достанет их, и не переварит те точки, что после него остались, он не станет ничего делать. Пока что ему нужен мир.

— А нам он действительно нужен?

Это был не столько разговор между боссом мафии и его ближайшим подручным, сколько между учителем и учеником. Маранцано понимал это, Бонанно знал это. Он видел в Джо себя в молодости. Поэтому щедро делился с ним своими знаниями.

— Нужен, — кивнул Маранцано. — Поэтому я его и заключил. Но нам надо действовать, без этого никуда. Налаживать связи и вообще.

— Может быть, его просто убить?

— Рим не за один день строился, Джо, — сказал Маранцано. — Но он был построен. И то, что я строю — тоже будет построено. Порядок, настоящий порядок, а не то, что здесь называют Организацией.

Он снова задумался, а Джозеф решил промолчать. Он не первый раз слышал что-то подобное от босса, но раньше это звучало как метафора. Сейчас не совсем.

— Нет, — твердо покачал головой Сальваторе. — Во-первых, я не уверен, что у нас это получится. У него какое-то звериное чутье на ловушки. Мы пытались сделать это трижды, и трижды он ускользал, а мы теряли людей. И он нашел почти всех, кто был в этом замешан, и убил. Во-вторых… Я дал слово. Нужно дождаться, когда он начнет действовать сам, и уже тогда атаковать. Быстро и четко.

— Но ведь он пойдет к Профачи. К Скализе.

— Брут тоже казался верным, — сказал Маранцано. — До последнего момента казался верным, — он помолчал, потом добавил уже обычным голосом. — Я не собираюсь быть Цезарем. Я собираюсь быть тем, кто вовремя убрал Брута.

Бонанно не понял, к чему эта реплика. Но лицо Маранцано снова стало обычным, и он продолжил:

— Он уже пошел к ним. Когда он выступил за снижение доли для всех, он показал им, что ратует за общее дело. Что когда он станет боссом всех боссов, доля будет еще меньше. Многие ведь перешли на мою сторону именно поэтому, плевать им на честь и традиции. Их интересуют только деньги.

— А почему ты согласился?

— Вот тут он загнал меня в угол. У меня не было возможности отказаться.

— А почему ты тогда не перехватил его? Ты ведь мог пригласить его в свою Семью, официально. Предложил бы ему большую долю, и он бы перешел. Он любит деньги.

— Не так сильно, чтобы думать только о них. Да и… Если начинаешь работать с таким человеком, то есть риск закончить точно так же, как его прошлый босс.

Бонанно промолчал. Маранцано редко говорил вот так вот, открыто, без той холодной дистанции, которую обычно держал с подчиненными. А иногда в присутствии Джозефа он вообще начинал думать вслух. Для человека, который привык держать все мысли при себе, это было нехарактерно. Что-то крепко поменялось после того, как он чуть не погиб во время покушения.

— Мне нужно, чтобы ты съездил в Чикаго, — сказал Маранцано, и его голос снова стал деловым. — Встретился с людьми Капоне. Нанеси им визит, скажи, что хочешь уладить недопонимание. Не дави, не называй меня боссом всех боссов, нам нужно время для этого.

— Но сам