Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Прошу прощения, Дарья Захаровна, вам будет больно это услышать, — очень осторожно произнес граф. — Но именно во время этого нападения погиб ваш старший брат. При многих свидетелях.

Я склонила голову. На самом деле я не испытывала каких-то особых чувств по этому поводу, потому что не помнила ни самого Захара Кошкина, ни его сыновей, которые сейчас считались моими братьями. Но этот жест позволял ненадолго спрятать лицо и подумать.

Пусть, как утверждает тетка, дело сфабриковано. Пусть тогда и нападение подстроил сам исправник. Подстроил и притащил за тридевять земель старшего сына Кошкина, чтобы тот помахал саблей, или чем там они рубились, и дал себя угробить при всем честном народе — а исправник потом мог свалить все на его отца?

Бред.

Как ни крути, приходилось признать, что рыльце у батюшки, Захара Харитоновича, было в пушку. И сыновей он втянул свои дела, а дочь, на мое счастье, счел негодной ни на что, кроме как продать ее замуж дворянину ради титула для внуков на случай, если собственная затея не выгорит.

Она и не выгорела. Только вместе с собой Захар Кошкин утянул на дно всю свою семью. Даже сестру жены, пусть и не на тот свет, но на грань выживания.

Я подняла голову.

— Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна, Кирилл Аркадьевич. — И, пожалуй, я не буду уточнять, от чьей именно руки погиб мой так называемый брат. — Эта версия событий значительно отличается от той, что рассказывала мне тетка. Боюсь, ей трудно принять, за чей счет Захар Харитонович содержал семью в достатке.

Графиня кивнула.

— Я понимаю. Иногда для того, чтобы услышать правду, действительно нужно мужество, которое найдет в себе не каждый. У вас оно есть.

— Дело не в мужестве. Отец у меня один, каким бы он ни был — другого не будет, и прошлое я изменить не способна. Однако теперь я знаю, что он не был невинной жертвой оговора, и буду лучше понимать, какое наследство он мне оставил.

— И что вы намерены с этим делать? — поинтересовался Стрельцов.

— С этим — ничего. Никому не под силу исправить прошлое, — повторила я. — Я могу только решить, что делать со своей жизнью. А с этим все просто. — Я улыбнулась. — Сегодня я собираюсь готовиться к благотворительной ярмарке. А потом — печь пряники, вступить в гильдию и торговать в лавке, которая осталась мне вместе с домом. Пусть наследство моего батюшки послужит чему-то хорошему.

Стрельцов хмыкнул. В его глазах мелькнуло одобрение.

— Что ж. Весьма прагматичный подход, Дарья Захаровна. Желаю вам удачи на ярмарке. И, — он чуть прищурился, — будьте осторожны. Ваш супруг, господин Ветров, человек не самого большого ума, однако отчаяние делает людей непредсказуемыми.

— Прошу прощения?

— Он — игрок. А карточные долги, как известно, требуют быстрых решений.

Только этого мне не хватало!

— Спасибо за предупреждение, Кирилл Аркадьевич. Я буду осторожна.

10.3

Дом Марьи Алексеевны оказался деревянным, одноэтажным, с мезонином. Вместо лакея меня встретила горничная, приняла одежду и корзину с пряниками, и вскоре меня провели в гостиную.

Первым, на что падал взгляд заходящего в комнату, были три портрета. Мужчины в военной форме с богатым шитьем. Двоим на вид не больше сорока, третий выглядел, наверное, лет на десять моложе нынешней Марьи Алексеевны. Родственники? Мужья? Все трое, судя по черным лентам на рамах, уже на том свете.

Мебель казалась добротной и крепкой — прямо как сама хозяйка. Генеральша поднялась мне навстречу из тяжелого кресла с гнутыми ножками, и стало видно, что когда-то яркая обивка выцвела до благородной приглушенности.

— Здравствуй, здравствуй, Даша. — Она оглядела меня с ног до головы. — Проходи, садись. Чаю?

Горничная поставила на столик у кресла корзинку, и Марья Алексеевна кивнула сама себе.

— Чаю. Принеси, милая. — Это уже горничной.

— Чаю с удовольствием, Марья Алексеевна. — Я подождала, пока она сядет, и опустилась в кресло напротив. — И примите пряники, пожалуйста. За помощь с ярмаркой не знаю как вас и благодарить.

— Благодарить будешь, когда продашь, — отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.

— Рисунок другой. — Она повертела его, разглядывая. — Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?

— Белка, — ответила я. — У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.

— Ручная, говоришь? — прищурилась она. — Ты приручила или от родителей досталась?

— Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.

Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.

— Мятный?

Я кивнула.

Она откусила, медленно прожевала.

— Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше, чем те, что ты князю оставила.

— Не хуже по крайней мере.

— Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, — она обернулась к среднему портрету, — из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой, — она показала ладонью примерно на метр от пола, — ящик приволок. Думала, на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. — Марья Алексеевна снова откусила пряник. — Он бы одобрил.

Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.

— Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.

— Не только расскажу, но и покажу. — Она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. — Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.

Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.

Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в цветастых платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.

Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.

Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так,