Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

С холодным, абсолютно трезвым взглядом.

— Это значит, Дарья Захаровна, — сообщил Громов заплетающимся голосом, — что ваш супруг проиграл мне сегодня в карты не только все свое имущество. Но и вас.

12.1

Уши будто заложило ватой. Луша у меня на плече напряглась, вздыбив шерстку, мягкие пушинки щекотнули ухо.

Ярмарка. Завтра — или уже сегодня. День каторжной работы, пуд пряников в корзинах. Венок из еловых веток и беленые холстины.

Все зря.

Потому что уже сейчас по городу полетело «муж проиграл ее в карты ее постояльцу». Ни один приличный человек не подойдет к моему прилавку. Никто ничего у меня не купит. Никто не станет иметь дело с «этой» — ведь если ее ставят на кон, как лошадь, значит, сама дала повод? И с постояльцем не иначе как амуры развела, иначе зачем бы он согласился на такую ставку?

Исчезли звуки. Исчезла комната вокруг. Осталась только пьяная ухмылка Ветрова. Да полено в руке — шершавое, ухватистое.

Увесистое.

Один замах — и эта пьяная морда перестанет лыбиться. Два — и выть он уже тоже больше не будет. Три — и Ветров перестанет дышать, а я не остановлюсь, потому что, сорвавшись за грань, после которой не остается ни рассудка, ни жалости, остановиться невозможно.

В этот раз, как в прошлый, я не отделаюсь учетом в инспекции по делам несовершеннолетних — впрочем, тогда совсем непоправимого я и не наворотила. Повезло.

Дочь душегуба. Яблочко от яблоньки. Каторга вслед за братом.

И кто позаботится о старухе и двух девчонках, которые только-только успели поверить, что нашли теплый угол, где на них хоть кому-то не наплевать?

Я медленно наклонилась.

— Вот-вот, кланяйся. И мне, и хозяину твоему новому. Тварь, всю жизнь мне загубила вместе со своим батюшкой.

Разжать пальцы получилось с трудом, они будто приклеились к дереву. Полено глухо стукнуло об пол.

Я выпрямилась. Взяла Ветрова за шиворот, развернулась к двери и потащила. Он взвизгнул. Дернулся. Кажется, попытался сопротивляться. Мне было плевать. Пьяный мешок с навозом, которому нечего вонять в моем доме.

Мороз обжег щеки, Ветров дернулся снова — я рванула его так, что он слетел со ступенек крыльца. Доволокла до саней, где извозчик дремал, ожидая барина.

— Куда везти прикажете, барыня? — очнулся он.

Я ответила одним предлогом и одним существительным. Извозчик одобрительно крякнул и тронул вожжи.

Я не стала смотреть ему вслед. Вернулась в дом. Громов уже скинул шубу, но не ушел. Стоял, ждал. Чего?

Коротко, без размаха я отвесила ему пощечину. Ладонь обожгло. Громов даже не моргнул. Только голова мотнулась и на скуле начало проступать красное пятно.

Я развернулась к лестнице. Спрятаться в спальне, отдышаться и подумать, что еще можно исправить. Если хоть что-то еще можно исправить. Если я вообще способна о чем-то думать — в черепушке осталась звенящая пустота.

Я успела сделать ровно два шага. На плече сомкнулись пальцы, крепко — так что сколько ни дергайся — не вырвешься. Впрочем, я и не дернулась. Ноги будто приросли к полу, и дыхание оборвалось. Как-то сразу вспомнилось, что постоялец выше меня на голову и тяжелее вдвое. Ветров тоже был выше и тяжелее, но меня это не волновало. Мысль промелькнула и исчезла.

Луша на плече молчала, и это пугало вдвойне. Можно было бы закричать, разбудить тетку и девчонок, но меня словно парализовало — тем мерзким ощущением, знакомым каждой женщине с детства: ори не ори, никто не поможет. Кто-то отведет глаза, кто-то ухмыльнется: небось, сама спровоцировала. Или того хуже: что можно одному — можно всем. Я стряхнула с себя эту мерзость: в доме свои, помогут. Открыла рот — и снова закрыла. Громов — дворянин. Все в доме, кроме меня, податного сословия. Если за оскорбление словом — плети, то что им грозит за оскорбление действием?

Пока я соображала, что делать, Громов легко, будто соломинку, втащил меня по лестнице и заволок в кабинет. Я все же опомнилась, вырвалась, метнулась к двери — но он поймал.

И одним движением запихнул за стол.

— Пишите.

Я моргнула — ожидала чего угодно, кроме этого.

— Пишите, Дарья Захаровна, — повторил он. Придвинул чернильницу и перо. Положил передо мной лист бумаги. Свеча загорелась сама.

Я смотрела на перо. На бесстрастное лицо постояльца, все еще украшенное отпечатком моей ладони. Ни единой мысли в голове не было.

— У нас с вами на утро запланирован урок грамоты. У вас ярмарка, я намерен отдохнуть, поэтому проведем его сейчас, — сказал Громов.

— Вы пьяны, проспитесь.

Оцепенение прошло, я попыталась встать, но его ладонь тяжело надавила мне на плечо.

— Если вы хотите сохранить хоть что-то из того, что выстроили, — пишите.

— Сохранить? — взвилась я. — После того, как вы все это порушили? И ладно бы в пьяном угаре — что взять с пропойцы, только выставить из дома. Однако вы трезвый. Значит, поступили так не по глупости, а из расчета.

— Дарья Захаровна, конечно, даме полагается быть непоследовательной, но сделайте милость, определитесь: пьян ли я или совершенно трезв, — ухмыльнулся он.

Ах ты… Я проглотила пяток нецензурных эпитетов. Но почему-то после этой его ухмылочки в голове прояснилось окончательно. Пазл сложился.

— Ревизор из столицы не смог ничего вынюхать, ткнулся туда-сюда, уперся в идеальный фасад, который ему показали. Нет бы уехать, но у вас ведь гордость! Самолюбие профессионала, по сравнению с которым все остальное — пшик, даже собственная репутация. — Я ждала, что меня перебьют, но постоялец молчал. — Ночь за картами, вторая, перстень на кон, потом — чужая жена. И вот уже весь город гудит не о ревизоре, а о кутиле и картежнике, которого только на пару дней хватило изображать приличного. Можно расслабиться, можно больше не осторожничать — ревизор-то хваленый такой же, как остальные.

Я неровно вздохнула.

— А вам только этого и надо, чтобы вас перестали принимать всерьез. Служба все спишет. И плевать, что чужая жена — живой человек, со своими планами. Что у нее на шее трое, которые вместе с ней пропадут, если что. Что за нее люди поручились…

Дыхание закончилось, голос сорвался. Я стиснула зубы — еще не хватало разрыдаться при этом… Пальцы сами потянулись к чернильнице— запустить ему в морду.

— Вы закончили?

Голос Громова подействовал не хуже ушата холодной воды. Я замерла,