Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Нюрка пристроилась на нижней лавке, а Парашка замерла у двери, обхватив себя руками.

— Чего встала? — буркнула тетка с полка у другой стены. — Садись, не стой столбом.

— Я… привыкну маленько, — прошептала Парашка. — Давно в бане не была по-настоящему.

Она осторожно присела на краешек лавки, прикрыла глаза. Мы тоже молчали, давая ей время прийти в себя. Наконец тетка не выдержала.

— Нюрка, залезай на мое место, — скомандовала она. — И ты, Парашка, не сиди как в гостях.

Она, кряхтя, слезла с полка и взялась за веник.

— Давай, Дашка, отхожу тебя по-родственному.

Я выдохнула и ткнулась лицом в сложенные перед собой предплечья. Горячие листья заходили по ноющим от скалки плечам, по уставшей от стояния у стола пояснице, разгоняя кровь и заставляя мышцы расслабиться.

— А помнишь, матушка твоя тебя маленькую в баню водила, а ты ревела как резаная, жарко тебе было? — спросила вдруг тетка.

Я не помнила, разумеется. Но что-то подсказало промолчать.

— Ох и голосистая была, — продолжила тетка, не дожидаясь моего ответа. — А потом ничего, привыкла. Полюбила даже.

— И сейчас люблю, — сказала я.

И это была чистая правда.

Нюрка плеснула на камни еще ковшик. Я взяла второй веник и начала парить ее, а тетка взялась за Парашку, приговаривая, что худую девку надо веником обхаживать аккуратно, а то кости рассыплются. Парашка смеялась — впервые за все время, что я ее видела, смеялась в голос, искренне и звонко.

А после парилки мы вылетали во двор, чтобы с размаху бухнуть на голову ведро колодезной воды и снова юркнуть в блаженное тепло. Я опасалась за тетку — все же в ее возрасте такие игры с сосудами опасны, но она только отмахнулась: «Окстись, Дашка, всю жизнь так делаю!» и с визгом окатила себя водой.

Когда мы, укутанные в чистые льняные рубахи и теплые платки, распаренные, с мокрыми головами пили на кухне чай, я чувствовала себя совершенно новым человеком.

— Ну вот. — Тетка отставила опустевшую кружку. — Теперь и помирать не страшно.

— Помирать нам пока некогда, тетушка, — улыбнулась я. — Нам завтра ярмарку покорять.

Обсохнув и отдохнув после бани, мы перебрались в лавку. Обвязывали пряники суровой ниткой, делая петельки, и развешивали их на елку. Тетка достала откуда-то алую, с золотой нитью тесьму и теперь плела венки, перевязывая ею еловые лапы. Луша носилась по веткам то вверх, то вниз, то ли разминаясь, то ли проверяя, равномерно ли развешены пряники.

— Красота какая, — выдохнула Парашка. Она отошла от елки на пару метров и теперь разглядывала ее как чудо. — Еще бы свечи сюда.

— Свечи не надо, не ровен час, пожар устроим, — сказала я, а тетка тут же трижды сплюнула через плечо. — Она и так красивая.

В самом деле, пусть на этой елке не было блестящей мишуры и лампочек — зато на хвое алела рябина, пряничные ромбы с белками покачивались на ветвях, и от всего этого веяло теплом и домом.

Мы вернулись наверх, и тетка вручила мне два клубка, из светлой и темной шерсти.

— Вот, с двух веретен тебе смотала. Сейчас с Нюркой дальше сядем прясть.

— Барыня Анисья Ильинична, а для меня прялка с веретенцем найдется? — робко спросила Парашка.

— Найдется, как не найдется, — кивнула тетка.

Я хихикнула, припомнив здесь еще неслыханное «три девицы под окном…», и достала спицы. Варежки нужны не мне одной. Пряли и тетка, и Нюрка действительно отменно: нить шла ровная, аккуратная. Не знаю, когда они успели не просто спрясть часть кудели, но и ссучить между собой две нитки, и теперь я могла вязать по кругу, не боясь, что полотно поведет и узор перекосит. Вязать было легко, и разве что более рыхлая скрутка отличала эту пряжу от фабричной, к которой я привыкла.

— А не спеть ли нам? — сказала Нюрка.

— Только не жалостные, — улыбнулась я.

— Так жалобиться вроде и нечего, — ответила она и затянула что-то про мороз. Тетка тут же подхватила, а там и Парашка.

Тихо позвякивали спицы, крутились веретена, три женщины пели песни, а я наконец-то чувствовала себя по-настоящему дома. И спать мы расходились неохотно, словно боялись, что такого вечера больше не будет.

Разбудил меня грохот. Тяжелые удары в парадную дверь.

— Жена! Открывай!

Опять!

Я полежала, прислушиваясь. Может, как в прошлый раз, поорет и уберется.

Не убрался. Стук перешел в грохот — бил, похоже, ногой.

— Открывай, кому говорю!

Дверь он так вышибет, конечно, вряд ли, но разбить стекло в окне рядом — запросто. А новое стекло — это деньги, которых у меня нет. Да и тетка за стеной заворочалась. Придется вставать и выставлять это сокровище.

Я сунула ноги в валенки, натянула ватный халат. В коридоре было темно и тихо: девчонки спали в людской, тетка тоже пока не вылезла. Хоть бы и дальше не вылезала. Она, конечно, остра на язык, но сейчас я была не в том настроении, чтобы оценить ее слог.

На нижней ступеньке я остановилась. Подумала. Вернулась к ближайшей печи и взяла полено. Березовое, увесистое. На всякий случай.

Я отодвинула засов уличной двери. В лицо ударило морозом и перегаром. Ветров ввалился в дверной проем, едва не сбив меня с ног. Я отскочила в сторону. За мужем в дверях маячила вторая фигура — Громов. Шуба нараспашку, шапка набекрень.

Все же спелись. Вот зараза!

— Ну наконец-то, — промычал Ветров, хватаясь за косяк. — Наконец-то.

Громов шагнул через порог, придержал Ветрова за шиворот, не давая ему рухнуть.

— Что происходит? — Я отступила еще на шаг, не выпуская полено. — Петр Алексеевич, вход в вашу половину со двора.

— Раз уж вы все равно поднялись, Дарья Захаровна, какая вам разница?

Громов поставил Ветрова на ноги, будто мешок поустойчивее пристроил. Ветров обрел равновесие и, привалившись к стене, уставился на меня. Осклабился.

— А я ведь от тебя избавился, — произнес он с пьяным торжеством. — Слышишь? Избавился.

Он пихнул Громова локтем в бок.

— Не знаю, на кой ляд тебе эта жирная дура, братец, но забирай. Твоя.

Я перехватила полено поудобнее.

— Что все это значит?

Громов повернулся ко мне. Церемонно поклонился — и покачнулся. До чего все же мерзко выглядит пьяный в стельку!

Он выпрямился,