Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

— Закончили, — констатировал он. — Будем считать, что я устыдился. А теперь берите перо и пишите.

12.2

Я совсем перестала понимать, что происходит. И взгляд, и голос постояльца были абсолютно трезвыми. Он не шатался. Но винищем от него несло так, что впору мне самой закусывать. И этот ночной урок чистописания… Или это я сама от него надышалась и мерещится всякое. Или вовсе кошмар снится?

Я кольнула ладонь пером. Больно.

— Вы в своем уме, Дарья Захаровна. И я тоже. Пишите, наконец.

Я склонилась над бумагой — пьяный он или трезвый, спорить бесполезно. Обмакнула перо в чернила. Рука дрогнула, клякса расплылась по бумаге.

— «В Комаринскую уездную консисторию», — начал Громов ровным, без малейшего выражения голосом.

Что такое консистория? Почему ему уперлось. чтобы я начала писать прямо сейчас?

Он диктовал, как на уроке: медленно, с паузами, подстраиваясь под мою скорость, точнее, ее отсутствие.

— «Смиреннейшее прошение от дворянки Дарьи Захаровны Ветровой, урожденной Кошкиной».

Буквы выходили кривые, то скакали вверх, то ползли вниз. Перо цеплялось за бумагу. Я дописала свою фамилию, зачем-то подняла на него взгляд, словно на учителя во время диктанта.

— «Смиренно доношу, что я, обвенчанная по закону и обряду с дворянином Анатолием Васильевичем Ветровым, по началу брака жила с мужем моим в согласии…»

Ну если молча кланяться и делать все как он велит — а сейчас я была уверена, что именно так и начинался их брак, — то в согласии.

— «…однако вскорости означенный супруг мой начал предаваться картежной игре и мотовству, расточил принадлежащее мне приданое и довел дом наш до крайнего разорения, а меня, законную жену свою, оставил без средств к пропитанию и без прислуги, удалив из дома».

Перо скрипело по бумаге. Обдумывать текст стало некогда. Вспомнить букву, вывести, не посадить кляксу, догнать следующее слово, пока не забыла. Злость и страх пропали, вытесненные тупой сосредоточенностью. Мозги скрипели куда громче пера.

— «Ныне же, в довершение всех бесчинств, муж мой, в безбожном нерадении о святости брака, поставил меня, законную супругу свою, на карту в картежной игре и, проигравшись, объявил, что отдает меня выигравшему, обращаясь с женой своей как с движимым имуществом, о чем известно множеству людей и что сделалось в городе всеобщим соблазном и посмеянием над таинством брака».

Я вывела последнее слово и замерла, глядя на написанное. До меня начало доходить. Моя версия событий, направленная сразу в церковный суд. Не «муж избавился от потаскухи, которая спуталась с постояльцем», а «доведенная до крайности жена просит развода как последнего средства защиты от подлеца». И если эта бумага окажется у секретаря раньше, чем Ветров проспится и побежит рассказывать свою версию…

Тихо стало так, что, казалось, слышно было, как оплывает воск на свече.

— Пишите, — разбил тишину Громов. — «При сем нахожусь я в положении тягчайшем: мужа не имея, но и в законный брак вступить не смея, пребываю в состоянии беззаконном и соблазнительном, не ведая, чем себя и пропитать…»

Вот еще! Прекрасно ведаю! И все бы у меня было хорошо, если бы два… Устав подбирать эпитеты, я заставила себя вернуться к тексту.

— «…ибо и последнее достояние мое расточено мужем моим без моего на то согласия».

Пальцы сводило. Строчки ползли вкривь, буквы налезали друг на дружку. Любой писарь, увидев эту грамоту, пришел бы в ужас. Но подать ее нужно именно такой — корявой, с кляксами, написанной рукой женщины, которая едва умеет держать перо. Потому что грамотная и ладно составленная жалоба будет выглядеть как умный расчет, а вот эти пляшущие каракули — крик о помощи.

И Громов это знал. Потому и сказал «пишите», а не отправил к писарю с наставлениями.

— «Посему смиреннейше прошу рассмотреть дело сие и, убедившись в явном поругании святого таинства, освободить меня, смиренную, от уз брака с означенным Ветровым и дозволить вступление в новый брак…»

— Да в гробу я видала новый брак! — вскинулась я.

По лицу Громова пробежало нечто неуловимое.

— «…дабы не пребывать мне далее в положении беззаконном. О чем и подношу сие прошение, полагаясь на милость и мудрое рассуждение». С новой строки: «Четырнадцатого дня месяца студня лета семь тысяч триста девятнадцатого от сотворения мира», — сказал Громов. — Подпись.

Я вывела дату. Накалякала свою фамилию.

Громов забрал лист, не дав перечитать. Пробежал глазами, посыпал песком, сложил и убрал во внутренний карман.

— Утром это будет в консистории.

Я помассировала сведенные пальцы. Но прежде чем успела рот открыть, Громов положил передо мной еще один лист.

— Пишите. — Я замерла, и он повторил: — Пишите. Сейчас. «Его сиятельству председателю дворянского собрания Комаринского уезда князю Виктору Александровичу Северскому. От дворянки Дарьи Захаровны Ветровой, урожденной Кошкиной».

В консисторию Громов диктовал жалобу — униженную, просительную, со всеми этими «смиренно доношу». Сейчас тон изменился.

— «Довожу до сведения вашего сиятельства, что дворянин Анатолий Васильевич Ветров, супруг мой, своим поведением наносит урон чести и достоинству дворянского сословия Комаринского уезда».

Я писала. Пальцы уже не ныли — они просто перестали что-либо ощущать.

— «Означенный Ветров, расточив приданое мое, жены своей, в картежной игре и мотовстве, довел семью до полного разорения. Не довольствуясь сим, в ночь на сегодняшнее число он, в ходе карточной игры при свидетелях, поставил на кон законную жену свою и, проигравшись, объявил о передаче ее выигравшему лицу».

Вроде бы и сухие факты. Однако такие, что говорят сами за себя.

— «Таковой поступок представляет собой не токмо поругание таинства брака, но и бесчестие для всего дворянского собрания уезда, ибо дворянин, обращающийся с законной супругой как с движимым имуществом, позорит сословие, к коему принадлежит».

Я выводила буквы и начинала понимать, как выстраивается конструкция. Одна и та же история, рассказанная в двух вариантах. Консистории — слезы, дворянскому собранию — закон. Там она — жертва, тут он — преступник.

— «Прошу ваше сиятельство рассмотреть поведение дворянина Ветрова и принять те меры, кои будут сочтены надлежащими для ограждения чести сословия». Число и подпись, — сказал Громов.

Я расписалась. Он забрал и этот лист. Сложил, убрал.

— Утром оба будут доставлены, — сказал он.

Развернулся и шагнул в спальню, не попрощавшись. Дверь закрылась без стука.

12.3

Я так и не поняла, смогла я заснуть за остаток ночи или нет.