Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

– Вы проницательны!

– А вы отвратительны! – выкрикнул я низко, будто прежним, уже почти забытым голосом, и вскочил с места. – Попридержите то, что у вас в штанах, если не хотите, чтобы девка понесла! Неужели это так сложно?

Барон оторопел, стал оглядываться по сторонам, будто кто-то из присутствующих в силах был его осудить. Никто и ухом не повел – разговоры в таком тоне случались здесь так часто, что превратились в привычный шум.

– Это ваша работа, – процедил он сквозь зубы, – и вам за нее очень щедро платят.

– Моя работа – детей воспитывать, а не убивать. Я один из Верховных, забыли?

– Вы и сами забываете об этом в моменты нужды.

Я разразился криком – бесцельным, отчаянным. Он был прав: ради денег, которые, впрочем, вовсе мне не нужны, ради спасения от скуки, ради… ради чего на самом деле? Ощущения, что я кому-то нужен? Что кто-то помнит обо мне, ищет встречи, считает, что лишь я способен его спасти? Мерзость. Низость. Многие жизни в обмен на ту, что все равно не обретет смысла.

Я рванул с места, прошел через стойку с бутылками, схватил что-то крепкое и, еле сконцентрировавшись, юркнул в разлом, чтобы оказаться в родном подземелье. Холодные стены встретили привычным равнодушием. Уютное, но неприветливое место, стоит покинуть его хоть на миг, остывает и теряет жизненные силы. Впрочем, как и его хозяин.

Пойло в бутылке быстро кончилось, и я взял из запасов еще. К горлу подступало, но я упорно продолжал, пока это чувство и остальные не исчезли. Все вокруг кружилось и качалось, но тело онемело. Я лежал без движения и без сна, который почему-то опаздывал на долгожданную встречу, и взгляд как раз падал на лестницу, когда на ней появилась Лорелея. Она прикрыла ладонью нос, прокашлялась и, увидев бардак на столе, тяжело вздохнула.

– Зелье, как я понимаю, не готово, – произнесла она.

– Я не… кхм… мог…

– Боги, да ты так говорить разучишься!

Лорелея сделала ко мне несколько шагов, видно, собираясь убедиться, что я в отвратительном состоянии, но на полпути остановилась и сморщилась.

– Неудивительно, что мать в тебе разочарована… – протянула она не то злорадно, не то жалостливо: разбирать оттенки голоса в тот момент я был неспособен.

И смог выдавить в ответ лишь:

– Плевать.

Мне она матерью не была. Отчего же считаться с ее мнением?

– Счастье, что твоя мать этого не застала. Ты бы разбил ей сердце.

Разбил бы, без сомнений. И продолжал разбивать – сотням другим матерей.

– Уходи. – Голос дрожал, эхом отдавался от стен. – И не суди.

– Не то что?

– Не то найдется причина осудить тебя.

Лорелея хмыкнула и растворилась в воздухе – излюбленный прием этой семейки. Еще пару минут я тихо посмеивался, пытаясь вообразить их семьей на самом деле: как они пьют чай за одним столом, как Кьяра режет свежеиспеченный пирог, как Лорелею прижимают к груди и хвалят за успехи… Что ж, небылицы хорошо помогают заснуть.

Проснувшись, я долго не поднимал век, а сделав это, какое-то время не мог ничего разглядеть. Перед глазами стояла мутная пелена. Впрочем, учитывая все, что прошлым вечером оказалось в моем желудке, не стоило удивляться, если зрение испортилось навеки. К сожалению, вскоре пелена схлынула. Я опустил ногу на пол, задел одну из оставленных там бутылок, и она с оглушительным звоном упала. В голове загудело, к горлу подступил ком – из узкого горлышка вылились остатки вина, вызвавшие нехарактерную для меня реакцию. Усилий воли хватало только на то, чтобы сдержать порыв и не захлебнуться в собственном позоре.

Дверь хлопнула, тяжелые шаги звучали все ближе, пока надо мной не нависло крупное лицо, обрамленное каштановыми волосами. Брови сдвинуты к переносице, взгляд недовольный. Он мог выпить со мной, но всегда злился, обнаружив меня в таком состоянии.

– Через несколько минут начнется совет, – как бы невзначай произнес Тристрам.

– И какое мне дело?

– Ты в совете.

– Я в дерьме, – отчеканил я по слогам. – Не знаю, может, и в прямом смысле… Тебе как, не пахнет?

Желваки на щетинистых щеках заходили. Тристрам тяжело вздохнул и на всякий случай отошел в сторону.

– Тебе обязательно это делать?

– Что именно? – невинно уточнил я, садясь. – Напиваться вусмерть или не желать убивать детей?

– Не…

– Обязательно.

Я был уверен – Тристраму эта тема дастся нелегко. Он старался избегать ее, отпугивать даже малейшие мысли о ней, чтобы не чувствовать вины. «Таковы правила, и мы должны им подчиняться. Так сложилось. Иначе им не обрести силу».

– Мне это тоже не нравится, – вдруг выдал он. Я распахнул глаза от неожиданности и тут же ощутил боль в висках. – И я думаю, как с этим бороться, правда. Но такие вещи не случаются в одночасье. Нужно найти другой путь.

Воодушевление тут же улетучилось. Если собственные редкие порывы к восстановлению справедливости я считал резко проснувшейся совестью, то Тристрам был для меня ее телесным воплощением, сутью Гептагона, образом великодушного волшебника из детских сказок. Тем, на кого в мечтах о честной жизни я и не думал равняться.

И он тоже мирился с порядком вещей.

– У нас было много лет, Тристрам. И мы все еще не сдвинулись с мертвой точки.

Он потупил взгляд, запустил руку в волосы. Следующие слова прозвучали так, словно Тристрам спросил ради приличия, уже зная ответ – и потому же он произнес их уже на лестнице, сделав несколько шагов наверх.

– Ты идешь?

– Поспеши, не то опоздаешь, – бросил я, вновь ложась на спину. – И передай, что зелье будет к вечеру.

Хорошо. Раз так, я попробую вести себя как прежде, хоть все и утверждали, что это неправильно и вредит всему сущему.

Прошлым вечером я дал слабину. Снял маску, которая, как думал, давно ко мне приросла. Но жить с ней гораздо проще, поэтому впредь я постараюсь туже привязывать ее к лицу. Не стоит слишком переживать о других, если тебе самому от этого только хуже.

* * *

Стражник ворвался в комнату без стука и с характерным лязгом лат. Я не стал оборачиваться. Стоял у окна, разглядывая освободившийся от снега Тэлфорд, и на самом-то деле ждал, когда кто-нибудь придет: стекшиеся к воротам люди и пар из-за городских стен возвещали о нежданных гостях.

– Ваше сиятельство, прошу простить! – Стражник еле дышал. – На пристань прибыли мужчина и женщина, но они