Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

Управляющий, занимавшийся промышленными клиентами банка, принёс сведения о реакции германских компаний и швейцарских банков, второй сотрудник следил за военными заказами и государственными контрактами, а третий, уже много лет работавший с континентальной Европой, собрал всё, что удалось получить о налёте на ставку Гитлера возле Винницы.

Информации было много, но достоверной — значительно меньше. Однако фактура события сомнений не вызывала. Советские бомбардировщики атаковали ставку Гитлера на оккупированной территории — «Вервольф». Самого Гитлера там не оказалось, но одно из капитальных защищённых сооружений было уничтожено полностью, а второе повреждено настолько тяжело, что немцы отказались от восстановления Ставки в целом. После налёта инженерные службы рейха получили распоряжение проверить другие подземные командные пункты и защищённые сооружения, такие как объект «Польте» «Ольга» и другие.

Ротшильд снова взял фотографию.

— Мы уверены, что бомба прошла бетон?

Сидевший напротив Харрис, отвечавший за немецкое направление, покачал головой.

— Я бы не употреблял слово «уверены», сэр. У нас нет исходного заключения. Есть два пересказа, причём один пришёл через Швейцарию, второй через Стокгольм. Но оба источника говорят примерно об одном: взрыв произошёл не на поверхности. Немецкие инженеры пытаются понять, каким образом русские заставили столь тяжёлый боеприпас проникнуть внутрь сооружения до детонации.

— Толщина перекрытий?

— Два — три метра, сэр. Над верхним, седьмым этажом на железобетонное перекрытие они положили бронированные листы, а сверху — три слоя брёвен мореного дуба (продольный накат, поперечный и снова продольный), скреплённые скобами[3]. Далее слои песка, глины для повышения водонепроницаемости и чернозёма, на который были высажены деревья. Но хочу отметить, «Вервольф» — не самое мощное фортификационное сооружение Германии. Если вы хотите понять, способно ли новое оружие русских уничтожить любой глубокий бункер, имеющейся информации недостаточно.

Энтони положил фотографию перед собой.

— Я хочу понять другое. До какой глубины русские уже научились добираться и знают ли они сами предел.

Управляющий по промышленным делам, Томас Хейл, некоторое время молчал, затем осторожно заметил:

— Даже если предел значительно меньше, чем предполагают сейчас немцы, практический результат всё равно впечатляет. Большинство армейских командных пунктов не строят как сделали «Вервольф». Генерал должен иметь возможность командовать войсками, а не жить в шахте.

— Именно.

Ротшильд поднялся и подошёл к окну.

Во дворе Нью-Корта шла обычная работа. Люди входили и выходили из здания, курьеры приносили пакеты, у ворот остановилась машина. Война изменила Лондон, но не отменила банковских часов, счетов, контрактов и телеграмм.

— Мы всё время смотрим не туда и не так, — произнёс он наконец.

Харрис вопросительно поднял голову.

— На бомбу?

— На войну вообще.

Ротшильд повернулся к столу и медленно прошёл обратно.

— Мы привыкли считать, что у войны существует определённая география. Солдат погибает в траншее, командир дивизии рискует меньше, командующий армией ещё меньше. Чем выше человек поднимается по цепочке управления, тем дальше он находится от непосредственного боя. Его можно убить случайным налётом, можно устроить диверсию, но это исключения. Поэтому штабы уводят в тыл, строят убежища, охраняют дороги, и вероятность потери высшего командования становится приемлемой.

Хейл понял его первым.

— А русские одновременно разрушают оба условия.

— Именно это они и делают. Их диверсионные группы добираются туда, куда раньше считалось почти невозможным добраться наземным путём. Теперь появляется ещё и авиационный боеприпас, против которого трёхметрового бетонного купола недостаточно.

Ротшильд снова сел, но доклад уже не смотрел.

— Представьте немецкого генерала через полгода, если русские продолжат в том же направлении. Он знает, что передовая опасна, поэтому переносит штаб на двадцать или пятьдесят километров в тыл. Это не помогает от диверсионной группы. Он усиливает охрану и уходит под землю. Теперь выясняется, что ни бетон, ни толстые перекрытия тоже не дают прежней гарантии. После этого приходится либо уходить ещё глубже, либо дальше от фронта. В обоих случаях критически ухудшается управление.

Харрис задумчиво провёл пальцем по краю фотографии.

— Вы полагаете, это способно изменить организацию штабов?

— Я полагаю, это уже её меняет. Немцы проверяют остальные ставки не из любопытства.

Он ненадолго замолчал.

— Но меня больше интересует то, что будет после войны.

Теперь сотрудники смотрели на него особенно внимательно.

— После войны, сэр? — переспросил Хейл.

— Эта бомба не исчезнет вместе с Гитлером, Томас. Как и люди, которые научились проникать в хорошо охраняемые штабы. До сих пор правительства, банки, промышленники, командование исходили из одного и того же простого предположения: если ситуация становится совсем плохой, наиболее важных людей можно спрятать. Для этого строят защищённые помещения, резервные центры управления, хранилища в скале. Швейцарцы ушли в этом значительно дальше немецкой полевой ставки. Но кто из нас знает, насколько глубоко проходит новая русская бомба?

Никто не ответил.

Харрис наконец заметил:

— Швейцарские сооружения всё-таки совсем другого класса.

— Разумеется. И я предпочёл бы, чтобы они такими и оставались. Но ещё неделю назад немцы тоже были уверены, что толщина их бетона имеет значение. Теперь они измеряют диаметр и глубину воронки и собирают обломки.

Ротшильд взял карандаш, некоторое время вертел его в пальцах и продолжил уже спокойнее:

— Не надо делать из русских волшебников. Возможно, таких бомб у них три. Возможно, удачное попадание получилось случайно.