Цвет из иных времен - Майкл Ши

без прикрас, в строгом соответствии с фактами: здание то – вплоть до последней доски – пропиталось ненавистью. Ведь Враг устроил в нем пиршество. Там он достиг своего скверного расцвета. Стены словно дышали силой, если и вовсе не следили за нами. В доме находилось что-то осязаемое, что мне придется, за неимением более точного аналога, сравнить с холодом, но холодом злонамеренным, коварным, пытливым. По окончанию бдения я разбудил Эрнста, и мне осталась пара часов сна. В итоге удалось отхватить чуть меньше полутора, а затем, чтобы занять себя, я приготовил нам завтрак – гренки с беконом и крепкий кофе с бурбоном.

Ели мы молча, но с большим аппетитом, и ощутили прилив сил. Затем вышли в серое утро и спустились к воде, чтобы соорудить плот.

В хозгараже стояло три стертых, деревянных каноэ. По носовой части одного шла трещина, но мы сообразили, как ее заделать – все же нам было важно, чтобы судно оставалось на плаву, а маневренность казалась делом второстепенным. Рядом лежали пиломатериалы и инструменты, и все это мы отнесли к кромке воды на ровный участок сбоку от пирса, где Хармс видел Арнольда – лежащего по пояс в воде, считай, полностью съеденного. Мы уложили каноэ параллельно друг другу и скрепили по верхней кромке – сколотили крест-накрест бруски размером два на четыре, а затем обшили этот каркас досками, и на выходе у нас получилась прочная платформа на трех равно расположенных понтонах. К одному концу мы прикрепили буксировочный трос, а затем пришло время пригнать машины со стоянки и выгрузить снаряжение.

Пропускная будка пустовала, а когда мы вышли на стоянку, то за огромными старыми деревьями стояла глухая тишина. На пристани не было ни души. Вечеринка затянулась допоздна.

Мы выехали на дорожку рейнджеров. Шэрон буксировала генератор в прицепе «бьюика», мы ехали следом. С большими усилиями подняли генератор на весьма высокий плот; там лежали подготовленные блоки, и мы прочно закрепили аппарат над центром тяжести. По сути, генератор служил буем, должен был придать плоту устойчивость в спокойных водах озера. Мы наполнили баки генератора и привязали две аварийные пятигаллонные канистры к двум ножкам. Кабель генератора протянули через буксировочный рым; розетки для подводных фонарей мы планировали разместить на корме, где будет Шэрон – она будет руководить нашим погружением с поверхности. Затем прицепили плот к корме яхты и отбуксировали его чуть в сторону для последних приготовлений. Проверили гидрокостюмы, баллоны, прожекторы и взрывчатку. У нас было подводное оружие – которое на деле представляло собой короткоствольное ружье двенадцатого калибра. Эрнст чуть менее умело обращался с огнестрелом, а вот я очень поднаторел в этом ребячьем занятии и из нас двоих больше походил на стрелка. Таким образом, мне предстояло спускаться на глубину с одним прожектором и мощным ружьем. Эрнсту достались второй фонарь и пакет с взрывчаткой – мы виновато настаивали, что нам стоит взять его с собой «на всякий случай», хотя помнили заверения Шэрон, что кроме четвертого знака старцев, который Эрнст взялся спустить и бросить в колодец Саймсов, нам больше никакого оружия и не понадобится.

Возрастающая вещественность противника сулила возможность нанести ему ущерб снарядами и взрывчатыми веществами – но крепкой уверенности мы все же не испытывали. Признаюсь, что даже добытые мощные прожекторы казались нам оружием, ведь враг, судя по всему, предпочитал пребывать во тьме. Но мы не знали наверняка – в этом и заключалась сложность. Шэрон никак не прокомментировала взрывчатку. Что касается оружия, то она выразила скупое одобрение, сказав лишь: «Быть может, для бедняги вроде Грегориуса и полезно взять будет».

Вскоре стало ясно – Шэрон тоже следовало вооружить на случай вмешательства Харгиса, пока она будет следить за нашим погружением. Пока мы занимались снаряжением, Шэрон тренировала прицел и стреляла холостыми из «энфилда», отрабатывала перезарядку. В детстве, бывало, в округе объявлялись большие, голодные бродячие собаки, и когда она стала достаточно взрослой, чтобы брать в руки оружие, то так поднаторела в стрельбе с отцовского ружья, что перебила немало свор.

Все приготовления мы закончили за чуть менее чем два часа до полудня – для погружения выбрали середину дня, когда вода залита светом. До нас донеслось копошение пробуждающегося в миле по берегу лагеря – а в нем, приглушенный дистанцией, легко узнаваемый гудок мегафона Харгиса.

– Послушай, Шэрон, – сказал Эрнст, – попробуй пару боевых, увереннее себя чувствовать будешь. Может статься, что… тебе придется долго на страже стоять…

Шэрон рассмеялась.

– Ты себе уверенности придать хочешь. Но я не прочь.

Пикап ее покойного брата стоял на краю двора – помощники шерифа привели его в порядок да так и оставили. Она указала в его сторону.

– Отплыви-ка подальше, попробую попасть в шины, – сказала она. – Знаю, думаете, что с моими мощными витринами на носу мне попасть не светит.

– Мы и так уже далеко стоим.

– Еще немного надо. Не хочется Харгиса даже на такое расстояние подпускать.

От берега мы отошли ярдов на семьдесят. Как ни странно, вольность этого действия нас не смутила. Нас занимали дела совершенно иного, безотлагательного порядка. Я навел бинокль на грузовик и не успел отрегулировать четкость, как грохнул выстрел. Длинное облако пыли пронеслось под пикапом рядом с задним колесом, и почти сразу после очередного выстрела, я увидел, как шина вздрогнула и закачалась, а от обода отошел большой рваный клок резины. Пикап едва ли стоял к нам боком. Я открыл рот, чтобы выразить восхищение, как тут винтовка хлопнула снова, и лопнула передняя шина. Я опустил бинокль – резко уменьшившийся пикап все еще раскачивался на сдутых опорах во дворе дома.

Шэрон передернула затвор, а Эрнст, как, собственно, и я, глядел на нее, расплывшись в улыбке. Признательно покраснев, она сказала:

– Стрелять у меня всегда хорошо получалось. Папа был в восторге и стал брать меня с собой, когда понял, что у меня талант.

14

При отплытии мы почти не разговаривали. Я переживал – как и мои друзья – тошнотворную и тревожную эмоциональную перемену. Но, должен отметить, настроение у нас было приподнятое. Когда тщательно и долго готовишься к делу, в момент исполнения испытываешь острое удовольствие. Мы понимали всю опасность предстоящей затеи, но при этом чувствовали себя восторженно и в некоторой степени неприкосновенными. А потом все изменилось. Похожее ощущение может возникнуть у человека, который, прогуливаясь солнечным воскресеньем меж освещенных резервуаров океанариума, вдруг заметит, как свет начинает убывать, резервуары – тускнеть и шириться, а гигантские подводные твари одна за