Фантастика 2026-158 - Максим Арх

[4] Пушкин в своем дневнике 26 марта 1834 г. написал: «Слава Богу! Масленица кончилась, а с нею и балы. Описание последнего дня масляницы (4 Map.) даст понятие о прочих. Избранные званы были во дворец на бал утренний в половине первого, другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцовали мазурку, коей оканчивался утренний бал. Дамы съезжались, а те которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд... Все это кончилось тем, что моя жена выкинула. Вот до чего доплясались».

Об этом же случае рассказывает Надежда Осиповна Пушкина в письме к дочери от 9 марта 1834 года: «В воскресенье на последнем балу при дворе Наташа после двух туров мазурки почувствовала себя плохо, она еле успела удалиться в кабинет императрицы, как у ней начались такие сильные боли, что по приезде домой она выкинула. Итак она теперь лежит в постели, после того как прыгала всю эту зиму, и наконец во время масленицы, будучи беременной на втором месяце... Александр более рассеян, чем когда-либо...»

[5] Ho-go – эротический танец, в классическом варианте – это импровизация.

Глава 5

Дома в третьем тысячелетии Александр Сергеевич после легкой физической разминки и холодного душа, с аппетитом откушал еще теплых блинов, выпил крепкого чаю и устроившись в своем кабинете за компьютером продолжил писать свой роман, листая свою жизнь в девятнадцатом веке страницу за страницей.

Настроение испортилось, как тогда в марте 1834 года, когда после выкидыша Наташа болела и пребывала в состоянии черной меланхолии. А он переживал за нее и за детей. И хотя царь дал ему взаймы двадцать тысяч рублей на печатание «Истории Пугачевского бунта» это помогло лишь частично расквитаться с долгами.Это был нелегкий этап в их жизни, когда всё казалось тяжелым, серым и постылым. А тут еще холодными гадюками поползли в свете слухи, что он в приступе бешеной ревности так избил жену, что у нее случился выкидыш.[1] Припоминали в петербургском обществе, смакуя детали, как его предок Абрам Петрович Ганнибал, уличив первую супругу в неверности и попытке его отравлении: бил гречанку смертельными побоями и держал ее несколько лет на грани голодной смерти под караулом.[2]

Он старался отвлечься от всего, что его окружает и испытывая дрожь вдохновения пишет свои стихотворные сказки и прозу понимая, что творит литературное чудо. Он продолжал исполнять придворные и светские обязанности, вел дневник и все чаще чувствовал нарастающее отвращение к придворной жизни и высшему свету.

Еще были проблемы у родителей, мама тяжело болела, отец от того что их имение в Болдино описывают за долги и денег на жизнь у них нет, был весь в слезах.[3] Брат Лев, не о чем не думая и не с чем не считаясь, транжирил деньги и множил долги. Сестре Оле денег на содержание как часть приданого родители дать не могли. Ему пришлось взять на себя тяжкое бремя и ответственность главы рода.

В апреле 1834 года Наташа с детьми уехала навестить родных, проведать маму, прожить лето в отрадном по воспоминаниям детства Полотняном заводе. Наташа хотела отдохнуть душой и восстановить здоровье.

А он остался в Санкт – Петербурге, ссылаясь на нездоровье уклонялся от придворных обязанностей камер-юнкера. Его письмо к Наталье Николаевне, где он довольно иронично высказывался о трех императорах и наследнике, перлюстрированное полицией, стало известно Императору и вызвало гнев у обоих, у него, что его переписку с женой читают чужие люди, а у Императора, что Пушкин не ценит его милости. В приступе оскорбленной чести и разлившейся желчи он писал в своем дневнике: «...но холопом и шутом не буду и у царя небесного»[4].

Пушкин чувствовал, как нравственно душил его придворный мундир камер-юнкера, он чувствовал свою унизительную зависимость и мечтал о свободе. С грустью он писал Наташе: «Милый мой ангел! я было написал тебе письмо на 4 страницах, но оно вышло, такое горькое и мрачное, что я его тебе не послал, а пишу другое. У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе всё, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить. Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости.

Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно: Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни»[5].

Дома в третьем тысячелетии, в городе которое носит его фамилию, Пушкин резко встал с компьютерного кресла и прошелся по комнате, его опять душил тяжелый, неподвижный, нравственно непереносимый для него воздух лета 1834 года.

25 июня 1834 он подает прошение об отставке. Прошение вызвало искреннее негодование у Императора.

Николай Павлович затянутый в мундир Лейб-гвардии Преображенского полка вернулся с развода караулов, там он как всегда любовался четкостью выполнения строевых приемов низшими чинами и офицерами гвардейского полка. Чувство, которое он испытывал во время воинских экзерциций при согласованных, красивых, единых действиях армейских подразделений послушных каждому движению его руки, его могучей царской воле, было сродни оргазму которой он испытывал во время близости с интересовавшей его женщиной или чувству заядлого балетомана на новой удачной постановке. Он в равной степени любил армию и красивых женщин. Хотя наверно армию все-таки больше, в армии нет непонятных недомоганий, глупых капризов, а есть четкое осознание необходимости не рассуждающего, безусловного и безукоризненного выполнения его приказов. Для него именно армия с ее субординацией и дисциплиной была идеалом общественного устройства.

А тут глупые совершенно нелепые выходки этого поэта. Ну что ему не хватает? Он прочитал переданное ему Бенкендорфом прошения этого … тут Николай Павлович все же не удержался от французского