Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

Человек у грузовика обернулся. Его глаза, серые и холодные, встретились с взглядом Горшкова. В них не было ни тени узнавания, ни смущения, лишь спокойное, слегка вопросительное внимание.

— Да, лейтенант? — голос был ровным, без акцента, даже немного похожим на тембр прежнего Николая Епифанова, но в нем сквозила та самая металлическая нотка уверенности, о которой Горшков прочитал еще в самых первых описаниях Ловца, поступивших от младшего политрука Синявского.

— Вы… я слышал, ваша группа… — Горшков запнулся, понимая, что о секретной операции не может прямо тут, при всех, говорить, потому выпалил:

— Я думал, вы мертвы!

— Группа понесла потери. Но я отделался небольшой контузией, — четко ответил Епифанов без всяких эмоций. — Поэтому сейчас формирую новую.

Он кивнул в сторону здания штаба, давая понять, что все указания получены от командования. И в этот момент из двери на крыльцо вышел сам Угрюмов. Его появление было настолько своевременным, что у Горшкова шевельнулось подозрение — не наблюдал ли майор из окна.

— Рад встрече, Виктор Иванович, — бросил Угрюмов, здороваясь с полковником за руку. — Вот, пригласил вас к себе, чтобы кое-что проверить.

Повернувшись к лейтенанту, он произнес:

— У нас Андрей, радостное событие. Капитан Коля Епифанов вернулся живым! Вот только, он сбрил усы, потому что проиграл мне в споре. Он утверждал, что, скорее всего, погибнет. Я же уверял его, что он вернется. Вот и вернулся! Я был прав! Теперь он без усов, но живой, только чуть-чуть контуженный.

Майор подошел к Епифанову и хлопнул его по плечу с фамильярностью, которая показалась Горшкову неестественной, как и улыбка этого самого Епифанова, которая была теперь явно другой, чем раньше, какой-то недоброй… Объяснительная речь Угрюмова, такая удивительно своевременная, прозвучала настолько натянуто, что у лейтенанта тревожные мысли завертелись еще быстрее: «Угрюмов врет! Он покрывает этого ложного Епифанова. Но зачем? Что связывает майора госбезопасности с иностранным агентом, выдающим себя за погибшего капитана? Неужели начальник контрразведки фронта продался врагам?» Но, сказать вслух о своих опасениях лейтенант, конечно, не мог.

— Я… вижу, — с трудом выдавил Горшков. — Просто был удивлен, что он меня не узнал. Рад, что капитан жив.

— Жив-здоров и снова в строю, — бодро отозвался Угрюмов. — И задание у него важное. Так что не отвлекай его по пустякам, лейтенант. Пройдем в мой кабинет. У нас с полковником Полосухиным срочные дела есть.

Это был четкий сигнал отвязаться. Горшков почувствовал, как его лицо заливает краска от бессильной ярости и страха, что в контору внедрился немецкий шпион. Он кивнул, не в силах перечить начальнику, потом обернулся и заметил, как этот «Епифанов» или «Ловец» — ловко вскакивает в кузов грузовика. Тот встретился с ним глазами, его взгляд скользнул по Горшкову, и в нем мелькнуло что-то — не то насмешка, не то предупреждение.

Грузовик, пыхтя, тронулся, увозя в серую мглу февральского утра команду неизвестного, выдающего себя за мертвого человека.

— Ну что, приступим, — голос Угрюмова вернул Горшкова к реальности уже в кабинете. — Товарищ Полосухин, мне нужно с вами обсудить кое-какие вопросы снабжения вашей дивизии. Надо разобраться. Похоже, мы выявили саботаж…

Войдя вслед за начальником и комдивом в кабинет, Горшков чувствовал повышенную тревожность. Объяснения Угрюмова не успокоили его. Подмену он видел ясно. Но, лейтенант по-прежнему не мог понять, кто же этот Ловец на самом деле? Агент союзников или все-таки шпион немцев? Или же все это была какая-то многоходовая игра на уровне выше его допуска, смысл которой ему был не доступен? И, похоже, в центре этой игры стоял его собственный начальник.

Пока Угрюмов говорил с Полосухиным, Горшков, стоя в выжидательной позе у стены, лихорадочно соображал: «Тут вариантов может быть несколько. Первый: Угрюмов использует Ловца для каких-то своих целей, сознательно подменив капитана Епифанова. Маловероятно, но возможно… Второй: Не только Ловец, но и сам Угрюмов, завербован разведкой союзников. Третий: „Ловец“ — это какой-то сверхсекретный агент наших же высших органов, возможно, из той самой загадочной „Особой группы“, о которой ходили слухи. Это, возможно, объясняет и наличие необычной иностранной аппаратуры у Ловца. А Угрюмов, допустим, получил указание свыше его прикрывать. Но, тогда зачем такая сложная легенда с покойником? И почему Угрюмов не поставил в известность его, Горшкова, как непосредственного подчиненного, который выявил этого Ловца первоначально, оперативно доложив о нем наверх. Да и состав опергруппы он подбирал. Но, получается, теперь Смирнов и Ветров были переданы в подчинение самому объекту наблюдения. Просто чудеса какие-то!»

Имелся еще и самый страшный вариант, о котором Горшков даже не хотел пока думать, но он тоже навязчиво вертелся в его мыслях: «Что если Угрюмов завербован немецким Абвером? Не от того ли он ведет какую-то свою, частную, опасную игру, используя этого человека, похожего на Епифанова?»

Какой бы вариант ни был верен, одно было лейтенанту государственной безопасности ясно: докладывать все эти опасения кому-нибудь здесь, в Можайске, бесполезно и даже опасно. Угрюмов тут вездесущ. Его приказы выполняет даже комендант гарнизона.

Когда Полосухин ушел, получив от майора ГБ лишь предупреждение, Угрюмов указал Горшкову на стул.

— Ну что, Андрей, как тебе наш Епифанов после возвращения? — спросил он, и в его глазах читалась не просто начальственная строгость, а тяжелый, испытующий взгляд.

— Товарищ майор, я… не понимаю, — честно выдохнул Горшков, решив разыграть полное замешательство. — Капитан Епифанов… он же… и есть этот «Ловец». Так получается?

— Да. Все выяснилось, — спокойно констатировал Угрюмов. — Капитан Епифанов и есть тот специалист, которого мы не могли опознать сразу. Он выполнял очень секретное задание, потому документов при себе не имел. Аппаратура была ему выдана особая, союзная, экспериментальная, потому и надписи на ней английские. Его контузило в бою за линией фронта, но он все-таки сумел выйти к своим и сберечь уникальное снаряжение. Молодец. Просто герой! Теперь его задание изменилось. Он получил новую группу. И ты, лейтенант, должен забыть все свои предыдущие доклады о Ловце. Дело считать закрытым. Материалы — уничтожить. Понятно?

Это был приказ. Четкий, недвусмысленный. Угрюмов закрывал тему навсегда, ставя жирную точку.

— Так точно, — автоматически ответил Горшков. — Понятно.

Но внутри у него все кричало от протеста: «Ни черта не понятно! Почему Епифанов из центрального аппарата вдруг заделался таким метким снайпером и неуловимым диверсантом? Почему он так не похож сам на себя? А если он настолько контужен, что память отшибло, то как же