Книга вины - Кэтрин Чиджи

Он кивнул, но по-прежнему был весь бледный.

– А Винсент ей кричит, чтобы она остановилась, но она не останавливается, – не унимался Лоуренс. – Это игра.

Уильям застонал.

– Спасибо, Лоуренс, но давай не будем больше говорить о ней, – сказала Ночная мама.

– Почему нам снится одна и та же девочка? – настаивал он.

– Давай просто ляжем, – ответила Ночная мама.

– Но почему она нам всем снится?

– Девочки есть девочки. Все они одинаковые. И иногда у идентичных близнецов могут быть похожие сны, вы это знаете.

Она подошла к окну и встала к нам спиной, ее плечи дрожали. Мы что-то сделали не так? Мы переглянулись. Мокрое пятно на потолке опять разрослось, и птица-тень накрыла нас своими влажными крыльями. Когда Ночная мама обернулась, мы увидели, что она плакала.

– Пообещайте мне, что никому не скажете. Конечно, это просто глупый сон, игра воображения, но вы должны пообещать.

Мы никогда не видели ее такой расстроенной.

И хотя мы знали, что доктору Роучу и его отделу специалистов по сновидениям нужны все записи, мы пообещали.

Она поцеловала каждого из нас в лоб и сказала, чтобы мы ложились спать. Тем не менее, когда она вышла из комнаты, Уильям попросил меня пока что не выключать лампу.

– Это просто глупый сон, – сказал я.

– Кошмар, – поправил Уильям.

– Ладно, просто глупый кошмар.

– Он казался таким настоящим.

– Но на самом деле ничего не было.

– Тогда почему мы не должны никому рассказывать? – спросил Лоуренс. – Если это просто глупый сон, или кошмар, или что угодно, и на самом деле ничего не было.

Никто из нас не знал.

– И почему они записывают сны каждый день, и почему доктор Роуч так интересуется ими, если это просто игра воображения?

Этого тоже никто не знал.

– Наверное, это потому, что мы особенные, – сказал Уильям.

– Но почему мы особенные? – спросил Лоуренс.

– Потому что мы тройняшки?

– Таких много.

– Уже нет.

Закрывая глаза, я по-прежнему мог различить свет лампы, похожий на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь веки, когда дремлешь в саду. Тогда она пришла ко мне, эта девочка, но не как сон – как воспоминание. Я сам создал ее, это загадочное создание, вырезал из бледно-зеленого мыла. Босые ноги, худые руки. Платье, которое развевается вокруг нее, трепещет на ветру, очерчивая контуры тела. Глубокие бороздки, прорезанные в волосах, чтобы те казались темными.

Теперь я окончательно проснулся.

Я протянул руку и тихонько выключил лампу, но мои братья не пошевелились.

* * *

Ночная мама вязала что-то крошечное из шерсти цвета слоновой кости самыми тонкими спицами, какие мне доводилось видеть.

– Что это будет? – сказал я.

– Детский чепчик.

– У нас же нет таких маленьких детей.

– Лучше ко всему быть готовым.

Книга под названием “Улисс” лежала открытой у нее на коленях. На этот раз она не пыталась ее спрятать.

– Почему вы записываете все наши сны?

– Потому что вы особенные.

– Почему мы особенные?

– Ну слушай, вы же попадете в книгу! В цветной каталог!

– А до этого?

Она улыбнулась и какое-то время молчала. Потом сказала:

– Ты был совершенно очаровательным младенцем. Я была новенькой, когда вас сюда привезли, и ужасно нервничала – мне было всего шестнадцать. Я боялась тебя сломать. Но ты смотрел на меня своими большими-пребольшими глазами, и у тебя была привычка хвататься за мой палец… не столько держать его, сколько ощупывать, пытаясь понять, для чего он нужен. Пару раз ты даже его сосал. Забавно. “Зря стараешься, малыш, – сказала тебе я, – этим ты не наешься”.

– Откуда ты знаешь, что это был я? Может, ты вспоминаешь Лоуренса или Уильяма.

– Нет, мы были осторожны, с самого первого дня мы назначили каждому из вас свой цвет – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для тебя. А во время купания мы обвязывали ваши запястья цветными веревочками. Мы делали так до тех пор, пока вы не научились себя осознавать и произносить свои имена.

– Веревочками? – сказал я. – Как посылки?

– Вроде того. Сейчас это звучит странно, но тогда у нас не было другого способа вас различать. И кстати, Дневная мама считала, что один раз во время купания все-таки вас перепутала. Лоуренс уже сидел в ванне, и она только собиралась завязать веревочки на вас с Уильямом, как вдруг Лоуренс ударился головой. Он заплакал, и она на секунду отвлеклась от вас, а когда повернулась, вы уже ползали по комнате, как гусеницы.

– Значит, возможно, что я – это не я?

– Ну что ты! – воскликнула она, увидев мое лицо. – Конечно, ты – это ты. И лично я не думаю, что она вас перепутала. Мы с ней потом сверились, когда началась моя смена, и я не сомневаюсь, что мы все определили правильно.

Она закрывала петли и разглаживала готовый фрагмент чепчика, прижимая его к раскрытой книге, лежавшей у нее на коленях. Мне показалось, что чепчик не подходит для детской головки: длинный и прямой, с небольшой выпуклостью сбоку, напоминающей пятку носка. Однако я знал, что он будет выглядеть по-другому, когда она сошьет швы, чтобы получился мягкий купол, – а сейчас как расплющенный мир на плоской карте, где две Новые Зеландии и два российских полуострова показывают, где должны сходиться края.

По радио сообщили: “Принц, заказавший это произведение, позже заметил в письме: «Месса Бетховена чудовищно нелепа и отвратительна, и едва ли ее вообще можно исполнить должным образом. Я рассержен и чувствую себя оскорбленным». Несмотря на это, месса продолжает служить примером кардинального отхода Бетховена от традиций”. Низкий мужской голос пропел первые ноты, и комнату заполнили нежные звуки хора.

– Но откуда вы узнали, что я – это я, а Уильям – это Уильям? – спросил я.

Ночная мама склонила голову набок.

– Кажется, по синяку, – сказала она. – По крошечному следу укола. Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Хочешь, почитаю тебе еще?

– Хорошо.

– Сейчас посмотрю… Кое-что читать явно не стоит… Ну, вот.

И она снова начала читать мне эту похожую на сон историю, и хотя понятно было далеко не все, я просто качался на ее волнах, как Ночная мама советовала в первый раз. Зернистый песок исчез у него из-под ног. Ботинки снова ступали по склизким скрипучим стеблям, острым раковинам, визгливой гальке, что по несметной гальке шелестит, по дереву, источенному червями, обломкам Армады. Топкие окошки песка коварно подстерегали его подошвы, смердя сточными водами.

* * *

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как Утренняя мама садится на край кровати Уильяма и улыбается своей обаятельной грустной улыбкой.

– Мне кажется, кто-то