Книга вины - Кэтрин Чиджи

– Нет, – сказал Уильям, просовывая пальцы в дырочки своего вязаного одеяла.

– Значит, тебе больше не снились кошмары?

– Нет.

– А я могла бы поклясться, что ночью кто-то из вас кричал, слышно было даже в моей комнате.

Уильям покачал головой, продолжая вплетать пальцы в одеяло. Еще чуть-чуть – и он растянет петли слишком сильно и что-нибудь порвет.

Я лежал неподвижно, ожидая своей очереди и притворяясь спящим.

– Возможно, тогда это был ты, Лоуренс.

Теперь красивая грустная улыбка обращена к Лоуренсу. Бровь приподнята.

– Я уже рассказал тебе свой сон. Я строю замок из песка в Маргейте, и каждый раз, когда мне нужно сходить за водой, море подступает ближе. Очень удобно.

– И совсем не страшно, – согласилась она. – Но тот, чьи крики я слышала, был напуган, кем бы он ни был.

– Я ничего не слышал, – упорствовал Уильям.

– Ты, наверное, спал мертвым сном, – сказала Утренняя мама. – Уж я-то знаю, как кричат люди, которым снится кошмар. За эти годы я слышала их сотни раз. Самое удивительное, что никаких записей нет. – Она еще раз проверила последнюю страницу в “Книге снов”, будто могла что-то пропустить. – Ни слова. Ладно, я спрошу Ночную маму. Я надеюсь, она мне расскажет. Подозреваю, она просто забыла сделать запись в книге. Что думаете?

– Может быть, ты слышала пони, – предположил Лоуренс. – Иногда они ржут по ночам.

Утренняя мама не обратила на него внимания.

– Уильям, посмотри на меня. Перестань теребить одеяло и посмотри на меня. – Она схватила его за запястье. – Моя задача – записывать все, что вам снится. А ваша задача – рассказывать мне.

– Не было никакого кошмара.

Утренняя мама вздохнула и подошла к моей кровати:

– А тебе что снилось, Винсент?

– Я в саду, – начал я, закрыв глаза. – Я ищу клад за теплицей и слышу шум океана, а может, это ветер шумит в деревьях. Кто-то ищет меня, какая-то юная леди. Я вижу ее в зеркальном шаре, огромном, как луна, вижу, как она идет на цыпочках по верху каменной стены, прямо по битому стеклу, и всякий раз, когда она делает шаг в мою сторону, я отступаю на шаг.

– Кто эта юная леди?

Я заколебался.

– Та, которая приезжала, – сказал я как можно тише. – Джейн.

Лоуренс и Уильям не могли удержаться от смеха. Они всю неделю дразнили меня, интересуясь, не снились ли мне особенные сны с ее участием. Я пытался пересказать им то, что она говорила о лекарстве, но каждый раз, когда я упоминал ее имя, они начинали хихикать.

– Ты бы видел эту парочку за фуксией, – злорадно сообщил Уильям Лоуренсу однажды вечером, когда мы переодевались в пижамы. – Ее рука была у него в кармане, а его – у нее под платьем.

– Неправда!

– Я собственными глазами видел. Вы оба вовсю там шарились.

– О-о, Винсент, – паясничал Лоуренс, обхватывая себя руками и чмокая воздух, в восторге от того, что в кои-то веки они с Уильямом объединились против меня. – Я хочу за тебя замуж, Винсент.

– И ей это нравилось, маленькой развратнице, – продолжал Уильям. – Терлась об него как ни в чем не бывало.

– Врешь и не краснеешь, – сказал я.

Но чем больше я протестовал, тем больше они меня дразнили. В конце концов я сдался.

– А ну тихо, вы двое! – прикрикнула Утренняя мама. – Как она выглядит, Винсент?

– Длинная коса мышиного цвета. Бледная кожа, очень бледная, как зеркальный шар. На ней сарафан, который ей мал.

– А ты уверен, что это та юная леди? Это не может быть кто-то другой?

– Я уверен.

– Очень хорошо, – сказала Утренняя мама, пряча ручку в карман халата. И дала нам таблетки.

Всю свою жизнь я принимал лекарства. Я глотал таблетки и пил микстуры, иногда утром натощак, иногда позже, во время еды, иногда перед сном. Моя кожа пережила тысячи уколов, и я часами просиживал с иглой, прикрепленной пластырем к сгибу локтя или к тыльной стороне ладони и причинявшей боль при каждом движении, ожидая, пока целые пинты жидкости наконец вольются мне в вену. И да, я не умер – но и не победил Заразу. Так ли уж важно, если я пропущу один день? Не выпью всего одну крошечную таблетку? Я сунул ее за щеку, взял стакан воды из рук Утренней мамы. Посмотрел, как Лоуренс и Уильям глотают. Перекатил таблетку под язык, где она осталась лежать, как выпавший зуб, и выпил воду.

– А теперь подъем, – сказала Утренняя мама. – Сегодня мы должны закончить тему “Откуда берется каучук”.

Когда она и мои братья спустились вниз, я выплюнул таблетку на ладонь и проскользнул в соседнюю спальню, пустовавшую уже много месяцев. Открыл комод, сгреб в сторону чужие носки и майки и в самом дальнем углу обнаружил свои сокровища – рогатку из раздвоенной ветки орешника, остаток мотка резинки из швейных запасов Дневной мамы, фотографию женщины в нижнем белье, которую я вырезал из выпуска “Женского мира”, оставленного без присмотра, пустой мешочек-сюрприз, пластикового солдатика с рваным парашютом и рисунок дельфинария в Маргейте – его подарил мне Фрэнк Харрис, один из уехавших мальчиков, мой друг. Я достал жестянку из-под “Стрепсилс”, где хранил лучшие перья и камешки для жертвоприношений садовым богам, положил туда таблетку и снова спрятал жестянку в глубине ящика, где ее никто не найдет.

До самого вечера я прислушивался к себе, пытаясь обнаружить признаки того, что Зараза начала распространяться. Не чувствую ли я слабость? Не поднялась ли температура? Не появились ли синяки? А сыпь? Не болят ли суставы? Может, сердце колотится слишком быстро или в висках стучит? Может, я на грани обморока или меня тошнит? Нормально ли дышится? Зараза могла напасть на нас множеством способов – но я не чувствовал разницы. Никаких симптомов, но и никаких признаков улучшения. Видимо, министр была права, Джейн просто пошутила про лекарства. Министр понимает, как устроены люди и почему они говорят то, что говорят, – нельзя стать министром по вопросам одиночества, ответственным за благополучие страны, если не понимаешь людей. Тем не менее я не выпил таблетку и на второй день, и на третий, пряча улики в жестянку от “Стрепсилс”, и поскольку Зараза никак не проявлялась, я продолжал пропускать прием лекарств. Через неделю уже нельзя было отрицать: я почувствовал себя иначе. Мне не просто стало лучше, я выздоровел. Каждую ночь я засыпал без малейших усилий, даже не думая об этом, и просыпался, только когда Утренняя мама трогала меня за плечо и говорила: “Винсент. Винсент. Расскажи мне, что тебе снилось”. Больше никакой бессонницы. Больше никакой слабости. Я