Устремленная в небо. Непокорные - Брендон Сандерсон

учила: смежила веки и открылась звукам неба. Теперь это делать было гораздо легче. То, чему я упорно училась, когда была моложе, – активировать цитонические чувства и протягивать их, точно еще одну пару рук, – прочно вошло в привычку.

Сегодня небо безмолвствовало. Мы старались реже прибегать к цитонике. В цитонической коммуникации шифры и коды если и применялись, то их было легко взломать. Языковый барьер ничего не значил в «нигде», общение выполнялось с помощью впечатлений. Поэтому цитоник мог расшифровать любой код. Он интуитивно понимал смысл сообщения.

Теперь, с присоединением киценов, у нас, пожалуй, стало больше цитоников, чем у Верховенства. Оно веками подавляло цитонические способности, поскольку те угрожали его власти, основанной на использовании слизней. Но все же у Верховенства имелись цитоники, и нам приходилось помнить о том, что все наши сообщения могут быть перехвачены.

Короче говоря, итог был простым – молчащие звезды. Бескрайняя пустота.

– Я ничего не слышу, – сказала я.

– Я имела в виду не эти звезды, дитя, – сказала Бабуля. – А те, что внизу. Прислушайся.

Те, что внизу? Что она имеет в виду? Я почувствовала, как мои чувства дернулись, точно Бабуля протянула руку и мягко перенаправила их. Мои мысли расширились, и я вмиг увидела все, что пропускала мимо себя, сосредоточившись на небе.

Не вещи. Люди. Меня окружали тысячи умов. Яркие и сверкающие, как вспышки, – каждый горел своими страстями, историями, идеями. Некоторые казались мне ярче других – не потому, что они были более живыми, а потому, что они сами были цитониками.

Я могла бы почувствовать их всех, если бы захотела. И тейниксов тоже – разнообразных слизней. Небо было пустым, но платформа и планета под нами были охвачены пламенем душ и умов тех, кто там обитал. Это было прекрасно.

Чет дернулся от возникшего ощущения. Это было… это было то, что я показала ему на Звездовиде. То, что отправило его в «нигде», в котором он стал Четом. Простое, но все менявшее осознание того, что эти светящиеся точки, так раздражавшие его, – живые существа.

«Это было больно, – подумала часть меня, которая была также им. – Ведь я намеренно забыл об этом. Не хотел знать, что точки света – живые. Я хотел, чтобы они представляли собой боль: тогда я держался бы от них подальше. И не предавался бы воспоминаниям об истине, еще более мучительным».

Намеренно забыв о своей боли, стремясь найти место за пределами времени и обычной реальности, представители его вида стали делверами. Непознаваемыми.

«Нет, – подумала эта часть меня. – Не совсем непознаваемыми. Мы с тобой доказываем это».

– Ты чувствуешь их? – спросила Бабуля. – Людей, которых мы защищаем. Наши семьи, и их семьи, и их близких? Огромное созвездие?

– Чувствую, – сказала я.

– Мы – люди двигателей, – сказала она. – Клан Мотористов. Когда-то мы перемещали «Непокорный» – корабль, который был нашим домом. Теперь мы живем здесь, но наш долг остался прежним. Защищать их. Быть двигателями.

– Как двигатель может защитить кого-то? – спросила я. – Я все еще думаю, что предпочла бы стать корабельным деструктором.

Бабуля засмеялась, – возможно, я сказала по сути то же самое, что говорила, когда была ребенком, когда она впервые поведала мне о нашем наследии на борту «Непокорного».

– Полезно ли оружие, которое не способно двигаться? – сказала она. – Как долго продержится армия, если каждый солдат стоит как вкопанный? От меча есть прок лишь в том случае, если его держит ловкая, быстрая, умелая рука. Когда нашим людям потребовалось безопасное место, мы перенесли их туда. Когда пришло время сражаться, мы пустили в ход оружие. Без Мотористов «Непокорный» был бы безжизненным куском металла, плавающим в бесконечной пустоте. Мы были его кровью, его жизнью. То же самое относится и к вам, здесь.

Я кивнула. Мне показалось, что я поняла.

– Помни, что ты – часть чего-то большего, – сказала Бабуля. – Когда мы жили на «Непокорном», даже детям присваивали звания. Не из ура-патриотического милитаризма, а для того, чтобы они чувствовали себя частью чего-то большего. Мы все были экипажем корабля, независимо от возраста. Корабль бесполезен без двигателя, но что такое двигатель без людей, которых нужно перемещать и защищать? Ты ведешь себя как одинокое копье, внучка. Но копье всегда сильнее, когда оно – часть фаланги.

– Так ты говоришь…

– Где твои друзья? Почему ты пытаешься выполнить эту миссию в одиночку?

– Я не могу рассказать Йоргену, – сказала я. – Он уперся и считает, что это он должен заплатить эмоциональную дань.

– Ты хочешь сделать это вместо него?

– А ты ожидала от меня чего-то другого? Разве не к этому готовила меня?

Она не ответила, хотя я чувствовала ее беспокойство. Да, именно к этому она меня готовила. В каком-то смысле все это случилось из-за нее, из-за идей, которые она вложила в мою голову. Она знала это.

– Если ты не скажешь ему, – попросила она, – то скажи, по крайней мере, остальным. Хотя бы двум-трем. Спенса, дитя, не бери все на себя. Позволь другим снискать немного славы.

Меня интересовала не слава, но я поняла смысл ее слов. Она беспокоилась, что я распыляю свои силы, словно корабль, который пытается выстрелить из двадцати одного орудия, имея один-единственный пороховой заряд. Она беспокоилась, что я, со своей решимостью, отправлюсь на дело, не имея мудрости, которой обладали мои друзья. Больше всего ее беспокоило то, что я одна.

Я держала эмоции под контролем, надеясь, что не раскрою ей слишком многого. Все, что она говорила, было слишком справедливо. Я не должна делать это в одиночку. Нужен кто-нибудь – хотя бы одно существо, – чтобы держать меня в узде. Предостерегать, если я начинаю сходить с ума. Прикрывать мне спину.

Вот чем было для меня звено «Небо». Я нашла в нем семью. Свое место. И хотя я узнала много замечательных вещей за время пребывания в Звездовиде и в «нигде», порой я извлекала неправильные уроки из того, что со мной там случалось.

– Если схожу за помощью, – сказала я, – ты освободишь мое место и позволишь мне продолжить?

– Я сижу на твоем месте? – удивилась Бабуля. – Извини, дорогая. Я слепая старуха, иногда плохо ориентируюсь.

– Бабуля, не говори мне такого. Ты самый упрямый и самый энергичный человек, которого я знаю.

Она засмеялась:

– Я просто хочу, чтобы ты поняла, как чувствуют себя другие, имея дело с тобой, милая. Это наименьшее, что я могу сделать, учитывая, какие гены я тебе передала. Ступай и делай то, что ты так мудро задумала. К твоему возвращению меня здесь не будет.

– Хорошо, – сказала я, спускаясь по трапу.

Но