Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

Вывод. Князь Липартиани не угроза. Он — инструмент. Но инструмент, который может выйти из-под контроля, если его неправильно использовать.

Полковник Николай Волков"

Волков закончил, отложил перо, посмотрел на текст.

— Вот так, — тихо сказал он. — Без эмоций. Только факты.

Он запечатал конверт, вызвал нарочного.

— В Петербург. Лично графу Адлербергу.

Нарочный уехал. Волков остался сидеть в кабинете, глядя в окно.

Он знал: этого недостаточно. Граф Адлерберг не поверит его отчёту. Он не поверит и доносу Орбелиани. Потому что донос — это эмоции, а его отчёт - это факты.

Но что он мог сделать? Поехать в Петербург самому? Лично объяснять графу, что Липартиани — не угроза? Что он — возможность?

Его бы не послушали. Полковник жандармерии, который защищает человека, подозреваемого в сепаратизме? Это конец карьеры.

Волков встал, подошёл к окну. Тифлис лежал внизу — шумный, многоголосый, живой. Где-то там, в манеже на Головинском проспекте, Сандро Липартиани репетировал новый спектакль. Где-то там, в Авлабаре, кинто обсуждали, как они перепродают билеты. Где-то там, во дворце Наместника, Ольга Фёдоровна писала отчёт о госпитале.

И он, Волков, должен был наблюдать за всем этим. Писать отчёты. Ждать приказа.

Прошла неделя.

Волков получал донесения от своих агентов. Ксения писала раз в три дня — коротко, по делу. Она сообщала о репетициях, о новых технологиях, о настроении в манеже. Но между строк Волков читал другое: она менялась.

"Липартиани требует, чтобы я пела не ноты, а жизнь. Он говорит: «Ты контролируешь каждый звук. Перестань. Живи ролью». Я не понимаю, как это делать. Но вчера... вчера я впервые почувствовала, что я не играю. Я есть."

Волков перечитал эту фразу трижды. "Я есть." Что это значит? Агент жандармского управления не должен так писать. Агент должен писать: "Липартиани требует того-то. Я выполнила задание."

Но Ксения писала: "Я есть."

И Волков понимал: она теряет контроль. Не над Сандро. Над собой.

Другое донесение пришло от агента, следившего за Орбелиани.

"Князь Орбелиани получил ответ из Петербурга. Граф Адлерберг благодарит за информацию и обещает «принять меры». Орбелиани доволен. Он считает, что Липартиани будет арестован в течение месяца."

Волков сжал челюсти. "Принять меры." Что это значит? Арест? Закрытие театра? Высылка Липартиани из Тифлиса?

Он не знал. И это его бесило.

А в манеже, тем временем, жизнь шла своим чередом.

Сандро работал над чем-то новым. Три спектакля уже шли — "Призрак", "Юнона", "Нотр-Дам". Но он не останавливался. Он готовил систему для электрического освещения.

Генератор ещё не приехал — он ждал его из Берлина, через связи, которые обещал найти кто-то из знакомых. Но Сандро уже готовил манеж: прокладывал провода, устанавливал светильники, рассчитывал нагрузку.

Ксения играла Эсмеральду в "Нотр-Даме" — этот спектакль шёл по расписанию раз в три недели. Но параллельно она репетировала что-то новое. Сандро не говорил ей, что это. Он только сказал: "Это будет революция. Но пока — молчи".

И Волков, наблюдая за репетициями из тени, видел: она изменилась. Она больше не была той закрытой, контролирующей девушкой, которую он вырастил. Она стала... живой.

Она пела не ноты. Она пела боль. Она пела свободу. Она пела жизнь.

И Волков понимал: он проиграл. Не Сандро. Не Ольге. А самому театру. Потому что театр забрал его лучшего агента.

Однажды вечером, после репетиции, Волков стоял у входа в манеж. Он не собирался входить. Он просто хотел посмотреть.

И увидел, как из дверей выходит Ксения. Она была в простом платье, без грима, с распущенными волосами. Она шла быстро, словно торопилась куда-то.

Волков шагнул вперёд.

— Ксения.

Она остановилась, обернулась. Увидела его — и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то. Не страх. Не вина. А... сожаление?

— Николай Карлович, — тихо сказала она. — Вы меня ждали?

— Да, — коротко ответил он. — Мне нужно с вами поговорить.

Они отошли в сторону, подальше от входа. Волков посмотрел на неё — на её лицо, которое он знал очень много лет, и которое теперь казалось ему чужим.

— Ксения, — тихо сказал он. — Вы понимаете, что делаете?

— Понимаю, — она подняла на него глаза. — Я играю в этом театре.

— Нет, — покачал головой Волков. — Вы не просто играете. Вы... вы начинаете жить на сцене. Вы теряете контроль.

Ксения помолчала. Потом тихо сказала:

— Николай Карлович, я не теряю контроль. Я его обретаю.

Волков посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Ксения, вы агент жандармского управления. Ваша задача — следить за Липартиани. Докладывать мне. А не... не жить на сцене.

— Я и то, и другое, — она усмехнулась. — Я слежу за ним. И я живу на сцене. Это не исключает друг друга.

— Исключает, — жёстко сказал Волков. — Потому что вы перестаёте быть объективной. Вы начинаете защищать его.

Ксения опустила глаза.

— Я не защищаю его, — тихо сказала она. — Я просто... я вижу, что он делает. И это больше, чем театр.

— Что он делает? — Волков нахмурился. — Он построил театр. Зарабатывает деньги. Объединяет сословия. Что ещё?

Ксения подняла на него глаза. В них был тот самый огонь, который Волков видел у людей, верящих во что-то большее.

— Он создаёт легенду, — тихо сказала она. — Он делает Ольгу Фёдоровну символом. Он даёт народу голос. Он... он меняет этот город.

Волков молчал. Он не знал, что ответить. Потому что она была права.

— Николай Карлович, — тихо сказала Ксения. — Вы следите за ним несколько месяцев. Вы написали десятки отчётов. Вы искали улики. И что вы нашли?

Волков не ответил.

— Вы нашли человека,