Алагёз - taramans

«М-да… И там Власий успел себя зарекомендовать. С малых лет! Пороли его, видно, да мало! На кой хрен попу было навоз в кадило закладывать? Шалун, мать его!».

Далее, его нукер обвинялся в моральной невыдержанности и даже бесстыдстве: будучи в юношеском возрасте, неоднократно замечался в домогательствах к девкам и молодым казачкам. Был неоднократно бит, но — не в коня корм! Соблазнил, аки сатир, какую-то молодую вдову, а потом…

«Ага! Вон оно чего. А я-то думаю — не рано ли его поверстали в войско? А тут сдается мне, станичники решили — либо прибьем его, что тоже не айс, ибо смертоубийство может повлечь наказание, либо — на хрен! Пущай с черкесами воюет!».

Не прямо так, но давался намек, что кого-то он из младшей поросли станичной «головки» — того, девства лишил.

«Не, ну а чего? Наш человек. Буйный? Так мы и сами — во всю голову! Несдержанный? Тоже мне — невидаль! А что до баб охоч, то тут я ему и вовсе не судья!».

— Ну и что думаете делать, Юрий Александрович? — снова поинтересовался полковник.

Плещеев пожал плечами:

— А что делать? Ничего… Он у меня пока никак в плохом себя не проявил. Казак — добрый, умелый. А какой у него статус сейчас? Я что-то не пойму…

Веселовский подумал, покачал ногой, перекинутой через другую:

— Да списали его, и делу конец! Не думаю, что там его ждут, а тем более — жаждут его возвращения. Ни в части, ни в станице!

— Вот и я о том же! Ему положена какая-нибудь бумага, чтобы человек не был совсем уж: «в списках не значится»?

— Да бумагу-то я напишу. Можно еще и в лазарете заверить, что по состоянию здоровья к службе непригоден! — хмыкнул полковник, — Ну а вам-то, подпоручик, зачем такая головная боль?

Веселовский пожевал губами:

— Зачем такая бомба без фитиля?

— Да я и сам не подарок, ваше высокоблагородие. А там… Пусть походит у меня в подручных, а я — пригляжу! — пожал плечами Юрий.

— Ну что же… Дело ваше! Тем более что по вашим всем приключениям, такой Влас вам вполне может пригодиться! — согласился начштаба, — Только — под вашу ответственность! Сотворит, ежели чего — в арестантские роты, а то и на каторгу пойдет!

— Мне кажется, что полтора года в яме заставили его поумнеть…

— Дай-то бог! — закончил разговор полковник.

Батюшка Варвары Никитичны — Никита Саввич, свалился как снег на голову в начале сентября. Возможно, что для Грымова его приезд не был неожиданностью, но для Плещеева: все-таки — да! И когда его неожиданно позвала на чай Паша, он был удивлен. Благо, что горничная предупредила:

— Никита Саввич приехал. И там еще ваш знакомец, капитан Грымов в гостях.

«Ага! Вернулся, стал-быть, купец из столицы. Интересно-интересно, как у него там сладилось?».

Купец был серьезен и деловит. Перед разговором, как водится, приняли по лафитнику на грудь — для здоровья и аппетита. Потом плотно закусили, и уж затем, отдуваясь от съеденного и шумно дуя на парящий чай, налитый в блюдце, Никита Саввич, не торопясь, начал доклад:

— Ох и далась же мне эта поездка, господа офицеры! Верите, нет ли: знал бы, что такое претерпевать придется — не поехал бы!

«Ну-ну… Давай, для затравки такое начало — пойдет!».

— Пока знакомцев нашел, пока переговорил с имя… Опять же, знакомцы-то у меня все более из купцов неименитых, проще говоря — не выше второй гильдии! Так вот… ага… Пока встренулся с кем набольшим, да подход к ним нашел — и-и-и-х-х! — купец помотал головой, — А дальше — пуще! Хорошо, что люди подсказывали: тому, дескать, столько-то в карман сунь, а тому — столько. А ведь чем выше поднимаешься, тем больше претензии у людей растут! Ну да бог с имя, что растут, так тут же дело какое? Некоторым с денежкой подходить и не моги! Им что другое потребно: кому щенков борзых да племенных, из тех, что подороже; кому — жеребца… Ага, даже жеребца дорогущего пришлось искать! Одному пришлось часы английские презентовать — дорогие, жуть! А уж тяжелые какие! Вот, стал-быть, так и мучился. А уж потом… Потом в такие выси подняться пришлось, что не приведи, господь! Нет, не самому, конечно, — кто меня туда пустит, со свиным рылом-то?! Но вот… Сидишь неделями, ждешь. А сам — как на иголках! Скольки нервов, скольки болей сердечных!

«Ну, положим, сердце-то я тебе в прошлый раз подлечил! Так что — не жалуйся!».

— В конце уж… Как мне сказали, батюшка-анператор наш по какой-то причине оченно не любит все эти превилеи. Оченно не любит! Говорят, что даже указ такой пустил, что, дескать, не оформлять превилеи и все тут! Дескать, придумками все могут пользоваться, вот как!

«Да, что-то у меня такое в памяти осталось, из курса универа. Не любил Николай Первый все эти английские штучки-дрючки, не понимал их. Ну он вообще, царь-батюшка, в экономике и промышленности был… Мягко говоря, странен. Помниться смутно, что что-то они там с Канкриным наворочали, да так, что промышленность чуть ли не на треть просела. Что-то по поводу промышленных предприятий и заводов. Точно не помню!».

— И как все разрешилось? — перебил «песнь купца Калашникова» Грымов.

Никита Саввич зыркнул недовольно на капитана из-под густых бровей, огладил окладистую бороду и пробурчал:

— Не знаю я… Может, подсунули анпиратору указ в пачке других бумажек, а может, и еще что. В общем, передали мне все бумаги. Все — чин по чину! Ох, как вспомню, скольки денег ушло, аж дурно становится!

— И сколько же ушло! — Грымов давил на конкретику.

— Да чуть не десять тысяч! — завопил купец.

«Ну, это еще по-божески! Хотя в чем прав Никита Саввич: для нас сейчас и это неподъемные деньги!».

— Т-а-а-к… — протянул капитан, откинувшись на спинку стула, — И какие у нас сейчас планы?

— Планы, планы… Фабрику надо ставить! Эту — под выделку спичек! — рубанул рукой купец, — То самое верное пока!

— А остальное? — наседал капитан.

— Остальное? А у вас есть деньги, чтобы об остальном думать? Нет? Вот и у меня — нет! — насупился купец.

— Может, это… Паевое товарищество, какое-нибудь… — начал Плещеев, но был осажен сердитыми взглядами как капитана, так и купца.

Жадничали сотоварищи, не хотели делиться будущей, пусть пока только гипотетической прибылью.

— Ладно… Пусть будет так! Пока — так! — решил Грымов, — Но вот я на своей фабричке