Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

И, будто только того и ждав, за ним потянулись другие. Матери подсаживали детей, мужья помогали женам. Один за одним они выбирались из бункера, еще вчера бывшего ковчегом жизни – а сегодня ставшего обителью гибели. Выбирались, приняв помощь ненавидимого ими отродья.

Джи подавал им руку – раз за разом, одному за другим. В глазах рябило от обилия лиц, болезненно ныло плечо, но он не останавливался. Люди шли за ним. Снова. Однажды он уже подвел их – да, слабых и глупых, да, доверчивых и беспечных. Но теперь он сделает все, что сможет.

Перед ним мелькали лица крестьян, идущих следом за своим новым пастырем.

И лишь когда последний из покидающих бункер оказался на крыше, Джи выпрямился. Встряхнул зудящую кисть – на ботинок упали тяжелые бурые капли. Джи поднес руку к глазам. На ладони алели глубокие рваные полосы – следы порезов о край стального листа. И только сейчас, когда все уцелевшие выбрались, тупым отголоском пришла боль.

Джи смотрел, как люди-муравьи расползаются по крыше, стекаясь к зубчатым рельсам у стен. Руку дергало и обжигало липкой болью, но он знал, что это скоро пройдет.

Зато им не пришлось делать также.

Фонарей не хватило на всех. Их вообще почти никому не досталось – те немногие источники света, что уцелели, редкими каплями блестели во мраке. Люди поднимались – медленно, упорно. Цеплялись за стальные зубцы рельсов по четырем стенам шахты в едва рассеиваемой темноте. Казалось, вдоль бетонного колодца карабкается вверх огромная стая угасающих светлячков.

Джи стоял у пролома. Луч Крошки лился внутрь сквозь рваные края. Там, в ячейке, все еще копошилось – шевелилось, стонало, ползло. Не раз и не два пальцы сжимали прохладную рукоять «Сфинкса», скользили по влажным от пота рифленым накладкам. Сколько патронов – шесть? Восемь? А сколько людей там, внутри? Сколько тех, кто обречен на мучительную гибель – от жажды, голода, холода, от полученных ран; сколько тех, кто умрет в вязком мраке с последней мыслью о том, что никогда уже не увидит солнце?..

На зубах скрипели пыль и эмалевые осколки. Вздрагивал палец на спусковом крючке, уже готовый нажать, – но распрямлялся в последнюю секунду.

Они все равно обречены. Пусть остаются. Патроны пригодятся наверху – кто знает, что там?

Луч скользнул по багровым пятнам на полуячейки. Заколебался, моргнул, словно батарея Крошки разряжалась. И остановился, ловя в пляшущий круг все ту же бурую лужу. Рука с браслетом «помощника» вдруг стала свинцовой, а другая, с зажатым в ней «Сфинксом», – легкой, как облако. Луч замер, замерла ладонь, не в силах двинуться дальше.

Патроны нужны наверху. Защищать живых. Те, кто в ячейке, – мертвы, а мертвым не поможешь…

Мертвым не поможешь.

Не поможешь…

Ладонь ударила по корпусу Крошки, гася луч фонаря. Палец отпустил спусковой крючок, и Джи спрыгнул в пролом.

Тишина казалась странной и непривычной. Мертвой, упорно стучалось в мысли злое сравнение. «Сфинкс» оттягивал ремень. Шесть патронов, и все на месте. Ни один выстрел так и не прозвучал.

Крыша ячейки бугрилась какими-то выступами. «Светлячки» уползли высоко, их блеклые точки почти затерялись во мраке. Крошка тяжелила руку, но фонарь не горел.

Джи шел вслепую по крыше бункера. В ушах гулко бухала кровь, и вместе с этими толчками раздавались другие – глухие редкие удары, неравномерные и неритмичные. Их всегда сопровождал короткий вскрик.

Воняло кровью – уже не только из пролома, а отовсюду. Собственная одежда смердела этим тошнотворно-сладким железистым запахом, он забивал ноздри, мешал дышать. Воздух шахты насквозь пропитался назойливой вонью.

Возможно, там, наверху, будет лучше. Но сначала нужно добраться…

Что-то мягкое упруго подавалось под ногами. Одно, другое, третье… Ступни механически отмеряли шаги, пока с очередным шагом ботинок не поймал пустоту.

Джи остановился на краю крыши. Глаза различали далеко вверху проблески фонарей. Одна из светящихся точек вдруг сорвалась – еще секунда, и до ушей донесся крик, а мимо промелькнул, сверкая, огненный след. Влажный удар оборвал и звук, и свет.

Минус «светлячок».

Ячейка покачнулась. Джи ухватился за какую-то надстройку, но колени подкосились, чернота вокруг завертелась, лишая опоры. Пол дернулся, ухнул куда-то вбок. Рука беспомощно схватила воздух – и вдруг по глазам резанул яркий луч, в котором мелькнули снежно-белые волосы Торнбьерна, а ладонь ощутила крепкий уверенный хват.

– Ты вспомнил, – констатировал Джи.

Они сидели вдвоем на краю бункера, свесив ноги в чернеющий зев пустоты.

Торнбьерн молча кивнул. Видимо, возвращение памяти о «Гнозисе» далось ему нелегко. Джи похлопал его по плечу. Сплюнул. Хотелось курить. Рука по привычке потянулась к нагрудному карману – сигареты много лет как закончились, а привычка осталась. Но вместо пачки в кармане нашелся лишь крошечный камень.

Он ни разу не рекомбинировался на глазах у скандинава. А, может быть, стоило – тогда добродушному гиганту не пришлось бы смотреть, как умирает его сестра.

– Спасибо тебе.

Торнбьерн снова кивнул – и без того немногословный, он будто утратил дар речи.

Мимо пролетали «светлячки» – всегда одинаковые, неразличимые в последний миг своих коротких жизней.

– Где Элла?

– Ждет, – коротко ответил скандинав. – Я обещал помочь ей забраться, когда разыщу тебя.

Фонарь в руке Торнбьерна сочился гнойно-желтым.

Значит, он все видел. Все то, что делал Джи там, внутри развороченного бункера. Видел каждый взмах рук, слышал каждый хруст позвонков, чуял повисший в воздухе алый туман.

Видел – и все равно вернулся.

– Ну что ж, – в горле вдруг пересохло, – не будем больше заставлять ее ждать.

Джи сжал камень в руке и швырнул вниз.

– Ты мог упасть и все равно бы выжил, – заметил Тесла.

Отродье помолчал.

– Так-то оно так. Но пришлось бы долго ждать, пока срастутся переломы. Конечно, еды там лежало достаточно. – Джи усмехнулся. – Но ползать с раздробленными ногами – удовольствие так себе. Да еще под висящими сверху тысячами фунтов металла.

Повисла пауза. Я задумалась о том, что было бы, если бы Мастер решил опустить бункер снова. Стальная ячейка бы просто раздавила Джи. Интересно, а это его бы прикончило?..

Но, прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы поинтересоваться, до каких все-таки пределов простирается удивительная живучесть отродья, Джи сказал:

– Собственно, поэтому, едва выбравшись, я не стал ждать, пока условия наверху станут хотя бы