Системный Кузнец XIV - Ярослав Мечников

Ансельмо перевернул пластину.

— Мастера с личным клеймом, прослужившие Великим Горнам двадцать лет. К ним прибавляются главы признанных кузниц нижнего города, если их имя внесено в Книгу Жара.

— Половина из них старше самого камня, — пробормотал Гор.

— Старость иногда помогает помнить цену ошибок, — сказал Иль-Примо.

Сильвия смотрела на раскрытый устав.

— Совет получает право выдвигать кандидатов?

Ансельмо нашёл нужную строку.

— Каждый член Совета может назвать одного мастера острова. Кандидат обязан явиться перед собранием и принести клятву Горнам. Круг голосует вместе с остальными мастерами после завершения дознания. При сохранённом подозрении его голос остаётся свидетельским.

В зале поднялся шорох. Теперь он звучал иначе. Люди понимали, что привычный порядок уже изменился. Через седмицу Грандмастерское кресло мог занять человек из нижних кузниц или старый мастер, который десятилетиями держался вдали от Совета.

Иль-Примо прикрыл книгу ладонью.

— Ансельмо, составь призыв. Утром гонцы отправятся по острову. Каждый мастер, имеющий право голоса, получит табличку с моей печатью. Собрание пройдёт здесь через семь дней, в первый час после полуденного колокола.

Палочка казначея заскрипела по воску.

— Будет исполнено.

— Городская стража продолжит дознание, — добавил Иль-Примо. — Семьи задержанных перейдут под охрану людей, которых выберет сам командир гарнизона. Каждый дознаватель даст отдельную клятву перед Горном.

Командир гарнизона поклонился.

Старик умолк и долго смотрел на раскрытые страницы. Потом коснулся пальцем другой строки. Ансельмо проследил за движением и заметно напрягся.

— Здесь есть продолжение, — сказал Иль-Примо.

Сильвия подняла глаза.

— Какое?

Грандмастер повернул книгу к себе и прочёл молча. В уголках его губ появилась слабая складка. Радостью она не была. В ней ощущалось нечто вроде решения, созревшего давно и дождавшегося своего часа.

— Положение об Оке, — произнёс он. — Оно связано с погасшим кругом.

Я посмотрел на печать, лежавшую перед ним.

Ансельмо снова наклонился к книге.

— «Око, чья служба в час бедствия сохранила владения Гильдии и чьё имя свободно от доказанной измены, допускается к выбору наравне с мастерами острова. Отказ прежнего Грандмастера от молота не гасит полномочий Ока до решения собрания».

По залу прокатилась новая волна голосов. Гор широко раскрыл глаза. Октавио откинулся в кресле и впервые за весь вечер позволил себе явное удивление. Сильвия застыла, глядя на книгу.

Я услышал собственный вдох. Он прозвучал слишком громко.

Иль-Примо взял печать со стола. Металлический глаз скрылся в его сухой ладони.

— Кай выполнил службу Ока, — сказал старик. — Его оружие спасло Ферро-Акудо. На седловине он раскрыл заговор и сохранил жизнь тем, кто сложил оружие. Обвинений в измене против него нет. Просчёт с поручителем принадлежит мне и уже признан перед Советом.

— Ты хочешь оставить ему печать? — спросил Октавио.

— Устав оставляет её при Оке до собрания.

— Он сам отказался от неё.

Иль-Примо посмотрел на меня.

— Отказ прозвучал до признания моей ответственности. Теперь Кай услышал всё. Решение о печати он примет после завершения Совета.

У меня пересохло во рту. Ещё недавно я ждал, что меня поведут в нижние камеры Цитадели. В гостевой комнате я успел принять эту возможность. Пятеро Калёных погибли на седловине из-за моего решения. Шестеро остались на баркасе из-за моего доверия к Броку. Темница казалась понятным исходом.

Сейчас Иль-Примо открывал передо мной дорогу к своему креслу.

Смысл слов доходил частями. Собрание мастеров. Сложение полномочий. Кандидат. Каждый новый обрывок возвращался эхом и ударял в голову, словно молот по плохо закреплённой заготовке.

— Ансельмо, — сказал Иль-Примо.

Казначей поднял палочку.

Старик продолжал смотреть на меня.

— Запиши Кая первым кандидатом на молот Грандмастера. Я выдвигаю его своим словом и поддержу перед собранием мастеров.

Палочка коснулась воска.

Я стоял посреди древнего знака, слушал её сухой скрип и никак не мог до конца понять, как разбирательство о предательстве Брока привело меня к порогу власти над Иль-Ферро.

Глава 10

Скрип палочки по воску оборвался, когда Ансельмо закончил запись. Казначей поднёс табличку ближе к жаровне, проверил выведенное имя и поставил внизу личный знак. В зале Совета по-прежнему держалась тяжёлая тишина. Люди смотрели на меня с новым выражением. Несколько мгновений назад я стоял перед ними как человек, чья ошибка стоила острову Сердца Владыки. Теперь древний устав превратил меня в возможного хозяина кресла Иль-Примо.

Грандмастер раскрыл ладонь. Печать Ока лежала на ней металлическим глазом вверх.

— Собрание мастеров решит, кому принять молот через седмицу, — произнёс старик. — До того часа острову требуется Око. К рассвету дай мне ответ. Примешь печать — сохранишь полномочия. Откажешься — Ансельмо вычеркнет должность из призыва и оставит твоё имя среди кандидатов по моему слову.

— Моё имя останется?

— Останется. Моё выдвижение уже записано.

Сильвия едва заметно шевельнулась в кресле. Я уловил это краем зрения. На её лице сохранилось прежнее спокойствие, хотя пальцы сильнее прижались к столешнице. Гор разглядывал раскрытый устав. Октавио смотрел на меня, словно пытался заранее угадать решение.

— Почему до утра? — спросил я.

— Потому что человек, принимающий власть в таком состоянии, легко принимает вместе с ней собственную боль, — ответил Иль-Примо. — Потом он начинает править с этой болью. Иди. Смой с себя кровь и серу. Посиди в тишине. Утром скажешь, что осталось внутри.

Я протянул руку. Печать легла в ладонь, и пальцы сами сомкнулись вокруг неё. Металл сохранил тепло старика. Цепь свисала между пальцами и тихо звякнула, когда я опустил руку.

Совет завершился. Люди поднялись со своих мест, писцы начали собирать таблички. За креслами заговорили начальники стражи. Командир гарнизона уже отдавал распоряжения о новых постах возле домов задержанных. Отдельные слова долетали до меня и тут же исчезали в гуле голосов. Я покинул древний знак в центре зала и направился к дверям.

В коридоре меня ждал тот же сутулый чиновник. Он поклонился и повёл через внутреннюю башню. Мы поднялись на два яруса, миновали галерею с узкими окнами и свернули в проход, где белые жаровни стояли в глубоких нишах. Здесь почти отсутствовали следы землетрясения. Только одна плита возле стены раскололась по диагонали, и в щели уже темнел свежий раствор.

Комната оказалась в несколько раз просторнее прежней. Под высоким сводом свободно уместились широкая кровать, тяжёлый стол и сундук с медными уголками. Возле окна стояло кресло, обитое плотной тёмной тканью. Пол покрывал ковёр с выцветшим изображением Великого Горна. За резной перегородкой находилась купальня. Пар поднимался над каменной ванной и тянулся к потолку. Кто-то успел наполнить её горячей водой и бросить туда горсть пахучих листьев.

У двери замер молодой слуга в серой рубахе. Он сообщил, что чистая одежда лежит на сундуке, а еду