Злая: Детство - Грегори Магуайр

Лолло-лолло закатывает свой косящий глаз и притворно зажмуривает оба, изображая, что храпит.

– Полагаю, я кое-чем вам обязана, – говорит Эльфи. – Вы же понимаете, если бы вчера я нечаянно погубила свою сестру, то сегодня у меня был бы совсем другой день, далёкий от того, что ты описала. Так что… что вы хотите узнать?

Нери-нери засовывает в рот несколько побегов бамбука и принимается их задумчиво пережёвывать.

– Кто ты на самом деле? – спрашивает она. – Ты – человек? Или принадлежишь к какому-то другому виду, с каким мы ещё не сталкивались? Ты нас очень заинтересовала. Все эти обычные люди, добрые люди, как они себя называют, никогда не казались нам добрыми. Или интересными. Но кто ты? Как тебя зовут? Мы никогда не встречали таких, как ты, и не можем понять, что ты за существо. Можешь считать это назойливостью, но всё-таки: кто ты есть?

Как может ответить на такой вопрос тринадцатилетний ребёнок, если этот возраст – поистине вершина одиночества?

– Я сама для себя загадка, – наконец отвечает Эльфи. – Но, возможно, не больше, чем вы – для себя.

– У всех нас внутри есть что-то, что делает нас нами, – говорит Нери-нери. – То, что существовало ещё до нашего рождения, чтобы затем проявиться в нас, и что останется после нашей смерти. Мы не знаем, как это назвать, да, может, у него и нет никакого названия. Но оно разное у каждого из нас. Меня оно сделало Скийоти, а не улиткой, не цаплей и не кузнечиком. Твоего брата оно делает мальчиком. А тебя – тайной.

– Мой отец – священник, может, лучше спросить у него? – Эльфи начинает казаться, что на неё чересчур наседают. – У него есть целый свод правил, объясняющих, почему всё устроено так, а не иначе, а у меня ничего такого нет. Я всего лишь ребёнок, который говорит с Животными. Я не могу ответить на твои вопросы. Я ничего этого не знаю.

– Может, и не знаешь, – соглашается Нери-нери, – а может, и знаешь. Вижу, мой вопрос тебя расстроил. Хочешь банан? У нас тут есть запас.

– Запас ограничен, – возражает Лолло-лолло, резко пробудившись от притворной дремоты.

Эльфи качает головой:

– О таком можно спросить кого угодно. И он не обязательно должен быть как я, странным и зелёным от кончиков ногтей до корней нечёсаных волос. Отчего тогда не спросить у банана, почему он банан?

– По той же причине, по какой ты пришла к нам: потому что ты умеешь разговаривать, и мы тоже. От банана ты ни слова не услышишь.

– Мой отец говорит, что вам только кажется, будто вы существуете на самом деле.

Нери-нери пожимает плечами.

– Ну и что? Прямо сейчас мне кажется, что существуешь ты, и это меня интересует гораздо больше.

– Почему это вообще тебя заинтересовало?

– Ты – идея, – объясняет Нери-нери, – которая не приходила мне в голову, пока я тебя не увидела. Новые идеи толкают нас вперёд – благодаря им мы перемещаемся из «до» в «после». Я не знаю, кто ты или что ты и почему ты выглядишь словно ходячие джунгли, но моё представление о самой себе после нашей встречи тоже изменилось. Тебе – кстати, как тебя зовут? – не нужно меня ничему учить, тебе достаточно просто быть тобой.

Эльфи уже собирается назвать Нери-нери своё имя, но вдруг улавливает, что необдуманный, но прямой и искренний ответ Карликовой Медведицы будто бы предлагает ей редкую возможность – ненадолго замереть. Она открывает рот и тут же снова закрывает. Такое с ней случается не часто. Обычно ей нечего противопоставить своему порыву шумно нестись наперерез мгновению, реагировать быстрее мысли. Но вот она молча сидит на солнце и смотрит на Медведей, а те глядят на неё в ответ. Обе стороны изучают друг друга. Такова тайная сила человеческого изумления: оно может охватить тебя так тихо, исподволь, что если не замрёшь, то и не заметишь.

В этот миг – исключительно редкий в её жизни – Эльфи всем своим существом погружается в терпеливое ожидание. Она обхватывает свои голые зелёные коленки тонкими зелёными руками. Ветер играет неприбранными прядями волос у неё на лбу, и она позволяет им щекотать кожу. Внизу, у подножия поросшего кедрами склона, ждёт Оввельс – стройные заросли геометрически правильных построек. Плавучие бассейны и сады на окраине усеяны бледными цветами. Ветер доносит неразборчивые обрывки звуков маленького городка. Повсюду что-то происходит – и вместе с тем не происходит ничего особенного. Обычный старый мир, как есть.

– Я ничего не дала вам, – наконец говорит она Карликовым Медведям. – Вы остались тут вопреки здравому смыслу, чтобы расспросить меня, а оказалось, что я не стою такого риска. Куда вы направитесь, когда уйдёте отсюда?

– Об этом никому не нужно знать, так безопаснее, – отвечает Нери-нери.

– Когда мы были наёмными рабочими и нас хорошо кормили, нас защищало то, что мы держались все вместе, – добавляет Лолло-лолло. – А теперь мы беглецы. Всё благодаря её идее о свободе. Свободны жить впроголодь и в бегах. Вот радость-то.

– У тебя столько вопросов, – произносит Нери-нери. – Для твоего народа это редкость. Так что спасибо тебе за это: ты подарила нам опыт встречи с человеческим любопытством. Пока ты даже не можешь толком высказать свои вопросы – и, может быть, никогда не сможешь. Неважно. Да, мы говорящие Животные, но вовсе не самые умные. По сравнению с другими мы деревенская чернь. Мы ничего не знаем о мире, выходящем за рамки нашей маленькой жизни. Но некоторые другие Животные знают. В большом мире ты ещё встретишь образованных Животных. В твоих глазах я вижу любопытство – и для нас это подарок. До этого мы редко замечали в глазах людей – наших работодателей – интерес к чему-либо, кроме выгоды. Но мы простые создания. Мы – беглецы, вынужденные скрываться. Найди кого-нибудь ещё, кто сможет ответить на твои вопросы о Животных. Мы спасли твою сестру, но тебе мы помочь не сможем. Это тебе придётся сделать самой.

– Это значит, что беседа окончена? – спрашивает Эльфи.

Скийоти не отвечают – им не знакомы правила приличия. Они поднимаются и уходят: не попрощавшись, ни разу не обернувшись через плечо. Движутся дальше по гребню холма, под кедрами, – словно мохнатые валуны, выкатившиеся подышать свежим воздухом.

34

В представлении Эльфи теперь Скийоти должны затаиться на какое-то время, а с ней больше не видеться – они ведь уже получили от неё всё, что она могла дать. А дать ей, по правде говоря, было особенно нечего. Их не в чем винить. Она сама