Изгой - Герман Иванович Романов

«лже-Алексей», которым оказался сын боярский Ивашка Клеопин, «умом повредившийся». Пытали его также страшно, допытываясь до истины, и обоих воров без всякой жалости казнили на плахе, четвертовав прилюдно.

Но в прошлом году объявился новый самозванец, на этот раз объявивший себя царевичем «Симеоном». И с этим самозванцем был казак Ивашка Миусский, что клялся на кресте и сабле, что сей самозванец есть «истинный царевич», коему надлежит служить.

И самое плохое: кошевой атаман войска Запорожского Ивашка Сирко всячески приветил «воров», оказывая им знаки почтительного внимания. И немудрено такое лукавство – Сирко домогался сам до гетманской булавы, только сам Алексей Михайлович поддержал авторитетом Москвы кандидатуру Самойловича.

Ивашку Сирко тогда схватили, выманив из Сечи обманом, и отправили в Тобольск, но почти сразу простили, отправив обратно. Атаман присягнул царю Алексею Михайловичу, и держать его в ссылке стало опасно – запорожцы могли в любой момент учинить мятеж с совершенно непредсказуемыми последствиями.

Но кошевой атаман затаил лютую обиду, как на гетмана Самойловича, так и на Москву – и теперь дождался удобного момента, чтобы «насолить» за своё унижение.

Медлить было нельзя!

В Сечь были немедленно отправлены дворяне Чадуев и Щёголев с царской грамотой, в которой кошевой атаман извещался, что настоящий царевич Симеон скончался в четырёхлетнем возрасте почти в одно время с настоящим царевичем Алексеем. Посланников сопровождал небольшой стрелецкий отряд – ехать на Сечь без такого сопровождения было бы безумием, нападать на воинский отряд открыто бы не стали.

Запорожские казаки царских посланников встретили в Сечи, в этом разбойничьем гнезде, крайне неприветливо; в один момент даже показалось, что их могут убить.

Однако гетман Иван Самойлович постарался: арестовал запорожских посланцев у себя в Батурине, взяв их в заложники. Так что страсти поневоле утихли – никто не хотел доводить дело до кровопролития. Да и воевать с казацкой Сечью было не с руки: кое-как подавили восстание Стеньки Разина, причём тысячи мятежников рассеялись по всей стране, спрятались по укромным местам и только ждут удобного момента, чтобы устроить в державе новую смуту.

Пришлось посылать новую грозную грамоту, но в то же время обещать, что построенные на Десне «чайки» с хлебным и денежным жалованьем, сукном, порохом и пушками немедленно отправят в Сечь, как только будет выдан самозванец и казак Миуска.

Сирко покорился: «лже-Симеона» отправили в Москву, прикованным в телеге, как и вора Стеньку Разина, и отписали, что «зловредный» казак Миуска бежал «незнамо куда». Пришлось сделать вид, что «отписке» поверили, и довольствоваться одним вором. Тот оказался католиком из города Лохвицы Сенькой Воробьёвым, отец которого был подданным польского коронного гетмана Дмитрия Вишневецкого, а на самозванство его подбил тот самый «удачно сбежавший» казак Миуска. «Вора» прилюдно четвертовали, но недоверие к Сирко только возросло.

Царь посмотрел на князя Григория Григорьевича Ромодановского, что командовал всеми русскими ратниками на Гетманщине и осуществлял надзор за всеми малороссийскими делами. Ему он верил: именно князь разбил под Острогожском отряды повстанцев, которые возглавлял младший брат Стеньки Разина Фрол. И опыт в делах воинских у него изрядный: сражался с поляками и татарами в прошлую войну изрядно и с успехом, отчего Алексей Михайлович держал его на особом счету.

– Поляки требуют, государь, чтобы мы Киев с городками им вернули, чтобы граница по Днепру была, как прежде.

– Не отдавай! Сули им что хочешь, проволочки всяческие чини, княже! В Москву пусть отписывают, в Посольский приказ, а ты не знаешь ничего и не ведаешь! Ссылайся, что указов не получаешь от моего имени, а мы тут их изводить будем.

Алексей Михайлович усмехнулся: согласно Андрусовскому перемирию, Украина была разделена на две части – по двум берегам Днепра. В каждой гетманщина со своим гетманом. Их признавали Речь Посполитая и Московское царство соответственно. Было ещё войско Запорожское Низовое по обе стороны Днепра – сейчас эта вольница перешла полностью на сторону Москвы. Но что будет дальше – одному Богу известно, ибо мнение разбойных казаков переменчиво.

А сам Киев должны были передать полякам через два года после подписания перемирия. Но прошло уже восемь лет, как там оставались русские войска. В Москве ссылались на угрозу со стороны Турции, и при каждом случае злорадствовали над поляками, что потерпели от неё обидные поражения и заключили позорный мир.

Но вечно заниматься отговорками и увёртками уже было нельзя: поляки каждый раз настойчиво требовали вернуть Киев по условиям подписанного русскими перемирия.

– Киев ляхам возвращать нельзя, княже. Нужно найти такие слова али доводы, чтобы он навечно за нами остался.

– Буду думать, государь.

– Вот и думай, князь! А как надумаешь, и мысли твои пользу принесут царству немалую – оставив Киев на веки вечные, – то и награда от меня последует достойная.

Алексей Михайлович остановился – в груди кольнуло. В глазах заплясали искорки – царь был тучен, порой невоздержан в жирной и мясной пище, но не страдал зубами, как его старший сын Фёдор, у которого они шатались в дёснах. И тут вспомнил о заветной мечте всех князей Ромодановских, о которых повествовали в своих челобитных. И негромко произнёс:

– Если задумка твоя свершится, то будешь впредь называться, как и род твой, князьями Ромодановскими-Стародубскими! А если Киев с городками днепровскими навечно останется за царством нашим, то Стародубский град возьмёшь себе в вотчину!

Глава 5

«Всё моё ноу-хау заключается в двух вещах: за три дня научить обычного мужика сноровисто заряжать ружьё и стрелять картечью, целясь по стволу. Потому что на этих османских дурындах полностью отсутствуют примитивные прицельные приспособления. Которые в принципе на них не нужны: кривой, как клюшка для хоккея с мячом, приклад, его стрелки засовывают исключительно подмышку и так стреляют. Это самые дебильные ружья, которые мне пришлось видеть в жизни! К тому же без сошника их не удержишь – тяжёлая конструкция», – странно, но, видя приближающийся вытянутый полумесяц татарской конницы, Юрий не ощутил привычного мандража, который обычно бывает перед боем.

Спокойно так взирал, не испытывая желания спрятаться и закрыть глаза. Он сам не узнавал себя, настолько изменился в этом мире, где убийство считается нормой, а война – обыденностью. Да и смерть сопровождала его все эти долгие дни, насмотрелся на её обличье и попривык как-то, спокойно взирая на творящиеся вокруг ужасы.

Сотня наспех подготовленных «стрельцов» занимала оборону в центре построения, причём огневые позиции были под повозками – там разместились три десятка стрелков с двумя ружьями каждый. Зато за каждым стояло по двое «заряжающих», которые должны спешно их перезаряжать. Для учёбы Юрий