Изгой - Герман Иванович Романов

Юрий опустил глаза, не выдержав пронзительного взгляда старого «характерника», что пылающим клинком впился в него. Все банальные слова, что хотел сказать, исчезли, и, поджав губы, ответил честно – лгать не было смысла, да и опасно.

– Этот вопрос задавал однажды человеку, с которым имел когда-то разговор. Он мне так ответил: «Добро есть набить морду соседу, разложить и изнасиловать его жену, отобрать имущество. А зло – это когда твой сосед делает всё это, но только уже с тобою!»

Сирко усмехнулся, горящий взгляд атамана погас. Затем он негромко, но с одобрением произнёс:

– Это две разные стороны добра и зла – главное, понять, на которой ты находишься. И кто твои друзья и враги. Ты, похоже, это понял, и не тыкаешься теперь, как слепой телок, в поиске коровьего вымени. Так что рассказывай свою историю, а я её послушаю. Попробую отделить зёрна от плевел и понять, что с тобой делать.

– Повесть о моей жизни невероятна, батька, чтобы в неё любой здравомыслящий человек мог поверить!

– Считай меня тем, кто готов поверить в то, чего быть не может. И рассказывай всё, что на душе лежит, как на исповеди. И не торопись – времени у нас много, буду слушать твой рассказ внимательно. И лишь потом судить да рядить буду, как с тобой поступить.

– Тогда слушай меня, атаман…

Юрий задумался на минуту, мучительно размышляя, с чего ему начать свой рассказ. И решил рубануть сразу:

– Всё дело в том, что появился я на свет в 1992 году от Рождества Христова, в том самом будущем, что ещё не скоро наступит…

Глава 7

– Это хорошо, что ты ничего толком не помнишь, что происходило, – у атамана потемнело лицо во время долгого монолога Юрия. Он только несколько раз спрашивал и уточнял, да курил люльку, окутавшись клубами густого табачного дыма, о чём-то напряжённо размышляя.

– Почему, батька?

– Да потому что писать будешь свою книгу, а не переписывать страницы чужой, которые ты толком не знаешь! И не будешь стремиться воссоздать подобие уже пройденного и прожитого!

Иван Сирко взглянул на Галицкого. Глаза атамана почернели, а горделивая осанка с широко развёрнутыми плечами чуть ссутулились, будто от неимоверной тяжести, взвалившейся на пожилого человека.

– Я знаю, что ты сказал правду, ведаю, что не безумный, хотя любой другой тебя за такового примет. Вот только более никому не вздумай о том говорить, даже под пытками, ибо после сказанных слов ещё горшие муки примешь. Даже на исповеди батюшке, которому доверие испытывать будешь, – никогда не признавайся! Никогда! Иначе… Лютую смерть в костре примешь!

– Я понимаю…

– Не было тебя там, в тех будущих сатанинских временах! Не было, а лишь сон кошмарный да дьявольское наваждение! Так и запомни намертво, княже! Один токмо сон!

Атаман замолчал. Сирко даже прикусил губу, мучительно размышляя, а Юрий боялся произнести даже слово, чтобы не помешать. Так медленно текли минуты, пока Сирко не промолвил:

– Татарок изрубил в юрте, потому что они тебя к отступничеству от веры склоняли?

От неожиданности Галицкий остолбенел. Он не думал, что от кого-то может услышать такой вопрос, ведь свидетелей не осталось. Иван Сирко лишь усмехнулся, глядя на побледневшее лицо парня.

– Слаб человек духом, потому что тело жизни требует. Только я тебе не в укор говорю, если ты Перекоп вспомнил. Какое у тебя отступничество может быть, если веру ты сердцем не принял и молитв с Символом Веры не знал?! От Смальца заучил, на память принял, а вот душою не взял. Так какой ты предатель, если клятву не давал?!

Кошевой пристально посмотрел на Юрия. Тот под его давящим взглядом почувствовал себя крайне неуютно. Задрожавшими пальцами Галицкий начал набивать табаком свою трубку.

– Кури, бесы дым тютюна не любят, а казаку он только во благо. И потом… Одно только мне ясно: раз Господь Бог послал такого, как ты, в наш мир, то, видимо, неладные времена в нём наступить хотят. А может, и исправить в нём что-то нужно, причём кровь тогда придётся пролить, на первый взгляд, может быть, и невинную.

Юрий постарался закурить трубку, а слова атамана, словно гвозди, впивались в его разум.

– А потому я тебе это говорю, что понял ты, что такое добро и зло, и смерть нести, если потребно будет, не побоишься. То испытание тебе было послано, и другие ещё будут, гораздо тяжелее и страшнее, – так что укрепись душой, веруй в Бога, жди их и готовься…

Иван Сирко замолчал, но от его спокойных и размеренных слов Галицкого бросило в холодный пот, ледяные капли по всему телу выступили, со лба даже потекли.

«За что мне все эти несчастья? Господь не мог выбрать другого и меня в качестве непонятно кого сюда засунул?! А ведь ещё хлебну дерьма полной ложкой – атаман меня предупреждает, а не пугает понарошку. Выходит, что татарский плен был пустяшной забавой?!»

От горестной мысли Юрий поперхнулся табачным дымом, но откашлялся, а новая затяжка даже немного успокоила его капитально растрёпанные за четыре прожитых месяца нервы.

– Может быть, тебе будет казаться, что все ополчились против тебя, даже меня начнёшь обвинять в своих бедах, но это будет не так. Укрепись духом и пройди через положенные испытания – и тогда, быть может, тебе и откроется предначертание.

Атаман пыхнул люлькой, затянулся через длинный мундштук и продолжил думать вслух:

– Мы не можем сейчас знать Его замыслы, но ведь татарин не просто так вырезал на твоей груди крест, чего крымчаки никогда не делают. Да и зачем им это – они на кол сразу сажают, или полосками кожу спускают, али чулком сдирают. Хотя такое тебя неизбежно бы ждало. А может, и ожидает в будущем. Кто знает, всё возможно…

От спокойных слов атамана Юрия чуть ли не мандраж пробил. Он на секунду представил такую казнь, прикинул, что он будет чувствовать. Живое воображение сыграло плохую роль: тело затрясло, как в лихорадке, когда он воочию ощутил подобие мук.

– Ладно, на том закончим, но слова мои накрепко запомни. Никто и никогда не должен узнать, что ты из грядущего! Никто и никогда, даже когда в бреду лежать будешь! Понял ли ты меня?

– Да, батько, никому не скажу. Себе дороже выйдет!

– То верно! Думаю, твоё время скоро наступит… Да, пули свои сделать сможешь, что на шестьсот шагов бьют?

– Сделаю, проблем никаких нет…

– Есть, княже, а потому не нужны они сейчас. Может быть, потом,