Тень ворона - Анастасия Дёмина

– И это он носил только два, – кивнул Ратигор. – А тебе я предлагаю все четыре.

– Четыре? – в ужасе переспросил Леня. – Но четыре…

– Мало кто выдерживал – я знаю, – договорил за него Старейшина. И снова повернулся к Ивану. – Поэтому и говорю, что это будет очень тяжело, почти невыносимо. – Он поднял указательный палец. – Но именно что «почти». Задача этих волшебных утяжелителей – вынудить тебя быть на пределе своих возможностей. А затем… – Он со значением дернул бровями. – Превзойти их.

Иван сглотнул, подавленный суровостью его тона. Но разве у него был выбор? Расправив плечи, он встретился глазами со Старейшиной.

– Я согласен.

Ратигор кивнул и махнул рукой на ноги Ивана:

– Разувайся.

Встав босиком, Иван с интересом смотрел, как присевший на корточки Ратигор разводит половинки браслета в стороны и надевает ему на левую щиколотку, не сводя до конца. Повторив то же самое со вторым браслетом на правой щиколотке, Старейшина встал и надел третий браслет на левое запястье Ивана. Четвертый при ближайшем рассмотрении отличался от остальных: посреди него блестела ограненная полукругом кровавая яшма.

Иван, пока ничего особенно не чувствуя, вопросительно посмотрел на Ратигора.

– Приготовься, – коротко сказал он, беря браслет с камнем обеими руками, и со щелчком соединил половинки.

Яшма засияла, и от нее по узорам браслета разлилось красное сияние. Затем – уже сам собой – защелкнулся браслет на левой руке, мгновением позже – на ногах, и по ним тоже будто разбежалось алое кружево. Все четыре браслета сузились и словно обтекли запястья и щиколотки Ивана, став почти не ощутимыми, как мягчайшая кожа, совершенно не сковывающая движения.

А затем… Иван с придушенным криком упал на четвереньки. Руки и ноги будто оттянули крюками, едва не вырвав из плеч и таза, и теперь его всего вдавливало в землю, но сведенные дикой судорогой мышцы не давали не то что растянуться, даже пошевелиться. Иван, невидяще вытаращив глаза, чувствовал, как по одеревеневшему телу прокатывают по очереди то огненные, то ледяные волны, и каждый мускул, о существовании половины которых он никогда до этого момента не задумывался, взбрыкивал под их натиском, как игривый теленок.

В ушах ревела кровь, по щекам катились горячие слезы, изо рта вырывались влажные всхлипы.

Иван не знал, сколько это продолжалось, но постепенно, одна за другой, мышцы перестали скакать, как лягушки на углях, и в них разлилась чугунная тяжесть. Даже дышать стало неимоверно трудно, вчерашние ушибы от копыт, о которых он успел почти забыть, заныли с новой силой, но Иван заставил себя глубоко вдохнуть и заморгать осоловевшими веками.

– …к утру пройдет, – сквозь медленно стихающий шум в ушах донесся до него голос Ратигора. – Утяжелителям нужно к нему подстроиться. Сегодня пусть лежит, спит, если получится, давайте ему воду и бульон, вечером можно немного каши и смоченной хлебной мякоти, если захочет. Завтра будет легче, ну, насколько это возможно.

Иван приподнял голову, весившую сейчас, как полная солений бочка, и встретился с круглыми, как блюдца, глазами Воробушка. Леня, слушая наставления Старейшины соколов, кивал и посматривал на Ивана с нескрываемой жалостью.

Ратигор хлопнул молодого орла по плечу и, забрав пустую шкатулку, ушел. Леня с Воробушком присели на корточки перед Иваном, который, осваиваясь в своем теле как в неродном, медленно и неловко сел на колени. Спину он выпрямить до конца не смог – она ныла так, будто по ней проехала телега, а следом и лошадь, эту телегу везущая, проскакала.

– Ты как? – с сочувствием прогудел Леня и протянул ему ковшик с водой.

– Не знаю… с чем сравнить… – прохрипел Иван. Даже языком ворочать было трудно. Подняв дрожащие от натуги руки, он поднес ковшик к пересохшему рту, попутно расплескав половину воды. Но отпил без посторонней помощи, что уже можно было посчитать достижением.

Пока Воробушек относил пустой ковшик, Леня, забросив руку Ивана себе за шею, подхватил его за пояс, и они вместе встали. Воробушек помог ему снова обуться, и втроем они побрели из дружинного лагеря. Колени Ивана грозили в любой момент подломиться, ступни едва отрывались от земли, но через пару десятков шагов он немного расходился, хотя и продолжал висеть на Лене мешком.

Путь через город и назад на поляну к Птичьей избе Иван запомнил смутно, он показался ему нескончаемо долгим и одновременно бессвязным, как в тумане. Из-за невыносимой тяжести во всем теле он не мог поднять головы и видел только свои шаркающие ноги. Мысли тоже копошились, как разжиревшие гусеницы, медленно и бестолково, и через какое-то время все раздумья Ивана свелись к тупому повторению: «Раз шаг… Два шаг… Раз шаг… Два шаг».

Наконец вытоптанная земля сменилась мягкой травой, затем ступеньками крыльца и лестницы. Воробушек, убежавший вперед, как раз заканчивал приминать разложенное под окном сено, когда Леня дотащил Ивана по лестнице в светелку.

Пробурчав что-то, отдаленно похожее на «спасибо», Иван из последних сил удержался, чтобы не рухнуть лицом в сено, вместо этого при поддержке Лени вытянулся на спине, кряхтя, как столетний старик, и, закрыв утомленные веки, провалился в беспамятство.

Глава 10

Его будто обуяла горячка без жара: тело ломило, в голову точно напихали колючек, а руки и ноги напоминали бревна, такие же тяжелые и неповоротливые. Иван много раз просыпался, чтобы попить воды, заботливо подносимой встревоженным Воробушком, и снова забывался беспокойным сном. Ближе к ночи он немного опомнился и, позвав на помощь Леню, спустился к колодцу, обмылся и переоделся в чистое.

Утром, как и обещал Ратигор, стало чуточку легче. Если под «легче» понимать то, что Иван, стиснув зубы, дабы не выпустить предательского стона, держась за стену, самостоятельно спустился в избу и бухнулся на скамейку у входа.

Он не знал, как описать свое состояние, потому что никогда раньше ничего подобного не испытывал. Да, он порой страшно уставал, бывало, что так натруживал плечи или ноги, что они потом несколько дней были как каменные. Но сейчас его будто всего набили булыжниками, сдобрили все это колючим песочком, и теперь мало того что каждое движение стоило ему огромных усилий, так еще и мышцы и сами кости беспрестанно тянуло. Это немного напоминало ноющую боль в икрах, что какое-то время донимала его лет в двенадцать. Мать тогда мазала ему ноги целебными мазями, от которых кожу приятно холодило, а отец, добродушно посмеиваясь, приговаривал: «Растет, богатырь». Только сейчас все его тело выкручивало,