Тень ворона - Анастасия Дёмина

Коля, как и вчера, улетел наперед, а Леня и Воробушек, подстраиваясь под медленный шаг Ивана, пошли с ним через город. Иван, устыдившись, предложил им не ждать его, но птичьи братья замотали головами и пояснили, что Ратигор поручил им сегодня за ним присмотреть.

И хотя вышли они вскоре после рассвета, к тому моменту, когда они наконец добрались до дружинного лагеря, солнце уже нещадно припекало, и запыхавшемуся Ивану стоило немалых душевных сил, чтобы не нырнуть с головой в бочку с питьевой водой на краю центрального поля.

Подошедший Буеслав отправил Леню и Воробушка упражняться, после чего, окинув взглядом тяжело дышащего и насквозь промокшего от пота Ивана, покачал головой и сказал:

– Попей вдоволь и отправляйся ходить вокруг лагеря. Пять кругов. – После недолгого колебания он уточнил: – Если выйдет. А нет – не страшно, сегодня только первый день.

Иван даже спорить не стал, что он был способен на большее, чем «ходьба вокруг лагеря», молча кивнул и, осушив три полных ковша, побрел назад к опоясывающей лагерь тропе, утрамбованной многими тысячами ног его предшественников.

Шаркая по пыльной земле, он с тоской вспоминал, с какой легкостью бежал по ней вчера, даже дыхание не сбилось, а сейчас не очень представлял, как преодолеет до конца дня пять кругов. Но продолжал упрямо переставлять непослушные тяжелые ноги, морщась от редких и не очень болезненных, но все равно неприятных судорог, прошибающих то одну часть тела, то другую без всякого разбора.

Воробушек и пара младших ребят время от времени нагоняли его с ковшиком воды и с куском то сыра, то вяленого мяса, а то и с ломтиком сладкого сухаря. Ратигор предупредил, что с этого дня Иван будет есть за троих, и действительно, если первое угощение из рук Воробушка он принял с сомнением, измаянный до такой степени, что даже его желудок впал в спячку, то после полудня уже не мог дождаться следующего посланца, морщась от возмущенного урчания в животе.

Одним из таких мальчиков, отправляемых к нему Старейшиной, был уже примеченный Иваном накануне юный ворон. Иван подозревал, что Ратигор сделал это намеренно, чтобы утихомирить его инстинктивное неприятие всего этого птичьего рода, потому что бояться этого худого и угловатого – одни локти, колени да оттопыренные уши – юнца с сияющими любопытством голубыми глазами и непокорным вихром на темной макушке, стеснительно назвавшегося Дарко, было просто невозможно.

Первые два раза он молчал, только смотрел во все глаза, как Иван жадно осушает ковшик и впивается зубами то в кусок мяса, то в сухарь. Будь у Ивана силы, он бы, может, и рассердился на такое внимание к себе, потому что какому молодому парню, еще вчера считавшему себя равным многим здешним ровесникам, а сейчас напоминающему жалкого калеку, понравится, когда на него глазеет незнакомый мальчишка? Но во взгляде Дарко не было насмешки или презрения, только искренний интерес и изумление. Последнее объяснилось, когда он, прибежав в третий раз с ломтем козьего сыра и большим яблоком, тихонько спросил:

– А это правда, что на тебе сразу четыре волшебных браслета?

Иван, не переставая жевать, кивнул.

– Вот это да-а-а, – восторженно выдохнул Дарко. – В последний раз четыре браслета зараз сам Старейшина Буеслав надевал, так, говорят, он первые два дня вообще не вставал!

Он внезапно закрутил головой, будто испугался, что Старейшина орлов сейчас налетит откуда-нибудь и надерет ему уши за нелестную болтовню, и, больше ничего не сказав, удрал назад в лагерь.

Иван не особо ему поверил. Не потому, что подозревал Дарко во лжи, просто по себе знал, какими удивительными подробностями порой обрастают слухи. Но стоило признать, настроение его немного приподнялось.

Пока нарезал круги вокруг лагеря, он успел в подробностях рассмотреть его окрестности. На площадке для выездки и сегодня занимались несколько всадников, отрабатывая строевой шаг и атаки, приучая лошадей не бояться боя и громких звуков.

Эти лошади были обычными, Иван понял это с первого взгляда, потому что их шерсть хоть и лоснилась здоровьем, не переливалась на солнце металлом, как у тех, что паслись на лугу на противоположном берегу реки.

Их было около двадцати, и Иван, обходя лагерь со стороны реки, всякий раз останавливался, засмотревшись.

От их вида захватывало дух: вороные отливали полированным железом, гнедые – бронзой, а светло-серые – серебром. Несмотря на богатырские размеры, они не выглядели грузными, длинные ноги и шея придавали им грациозности и стремительности, а стекающие волнами густые грива и хвост так и просились, чтобы в них вплели красочные ленты и драгоценные бусины.

Иван любовался каждой из них, но особенно часто его глаз задерживался на жеребенке возрастом около года, уже заметно подросшем, но еще весьма нескладном. Он единственный был необычной масти топленого молока со светло-рыжими, еще короткими гривой, хвостом и щетками на стройных ногах, и, часто заигрываясь, золотым росчерком носился между добродушно всхрапывающими и качающими на него головами взрослыми сородичами.

На третьем круге вокруг лагеря Иван присел передохнуть на валуне, отмечающем начало тропы к реке, и снова обратил взор к дальнему берегу.

Золотистый жеребенок вместе с гнедым ровесником и парой взрослых лошадей спустились к воде. Но пока остальные пили, золотистый жеребенок, дрогнув ушами, вскинул голову. На таком расстоянии, конечно, невозможно было утверждать наверняка, но Иван был готов поклясться, что их глаза встретились.

Жеребенок затем очень по-человечьи наклонил голову набок, будто вопрошая, что Иван делает на валуне, пока остальные в лагере упражняются, после чего повернулся к вороной кобылице и заржал. Та тоже подняла голову и уставилась на Ивана. Глядя, как лошади на другом берегу одна за другой поворачивают к нему головы, а затем переглядываются с соседями, у Ивана возникло стойкое подозрение, что они беззвучно его обсуждают.

– Мало тебе было людских пересудов, – услышал он позади звенящий смехом голос Воробушка, – так теперь еще и кони не успокоятся, пока тебе все косточки не перемоют.

Иван подвинулся, освобождая половину валуна, принял из рук рыжего мальчика ковшик с водой и пирожок с капустой и беззлобно спросил:

– А велесские лошади что, тоже любят сплетничать?

– Еще как! – садясь, подтвердил Воробушек. – Может, это признак большого ума, что их, совсем как нас, хлебом не корми, дай посудачить обо всем на свете? Ну а чем еще, если подумать, заниматься целыми днями, пасясь на травке? Видишь ту черную кобылу с белой звездой во лбу? – указал он на ту, что стояла сбоку от золотистого жеребенка. – Это Чернявка, ее избранный всадник, Креслав, наш главный конюх и учитель выездки. Уверен, он