Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

было и крышу перекрывать, и полы перестилать… Короче, так оно грешным делом и вышло. Но я к чему говорю? К тому, что надо бы нам вылазку сделать. Навестить этого сукинова сына. У него взрывчатки должно быть порядком. Конфискуем по законам военного времени.

Логика в словах Михалыча была железная. В самом деле, а почему нет?

— Только надо группу побольше создать. Человек пять. На худой конец, четыре, — заметил я.

— Само собой, — кивнул Михалыч. — Ну, это я с Денисовым решу.

И решил. Денисов поддержал предложение, но с одной поправкой: чтобы оба взрывника не шли в экспедицию. Один должен остаться здесь.

— Не можем мы рисковать сразу двумя спецами. Минюк здесь останется.

С этим трудно не согласиться, и Воронов согласился.

— Это резонно. Но тогда надо мне ребят понадежнее. Желательно с опытом. Из военных.

Николай Семенович призадумался.

Тут был нюанс, о котором командиру не хотелось говорить. О чем знать подчиненным не обязательно.

Брать бойцов — значит, иметь не самый приятный разговор с Самсоновым. Конечно, договориться можно. Но сколько нервов это будет стоить — одному Богу ведомо. Старший лейтенант будет кривиться, морщиться, говорить, что его люди — затычки во все дырки…

— Нет, — сказал Николай Семенович. — Сейчас не получится. Возьмешь трех ребят: Крылова, Кондратьева, Лукашина. У них такое боевое слаживание уже произошло… А Крылов и вовсе из твоего подразделения. Посмотрите, притретесь друг к другу. Да, и пса его возьмете обязательно. Не пес — алмаз! Ищейка. Любой след берет. Это мне Самсонов говорил…

Так создалась группа. Тянуть нечего — через день отправились в Патрово. Мишка уже вполне оправился от легкого ранения, хотя рука, сам он признавался, немного побаливала.

— Но ничего, ничего, — поспешил сказать он. — Справимся!

И мы пошли.

Я сразу же ощутил — что такое идти без Игната Кузьмича. Старик был словно нитью, струной, соединяющей всю команду. Все, сами того не замечая, подчинялись его темпу, его опыту, неслись сквозь лес как стрела, как единая машина. Михалыч, бесспорно, сильный спец во взрывотехнике, но такими талантами, как покойный Иванов, не обладал. Хотя дорогу через лес к деревне знал, шли мы уверенно, не плутали. Но просто шли и шли. А с Кузьмичом, казалось, прямо пространство-время вокруг менялось, по теории Эйнштейна.

Впрочем, и без того дошли без приключений. Вышли к берегу реки. День был солнечный, но не жаркий. И вода в Судоме была уже по-осеннему прозрачна.

— Этот черт, — объяснил Воронов про браконьера Парамонова, — и живет-то на отшибе. Ну, это нам как раз на руку. Пошли, вот так пройдем опушкой, в аккурат к его избенке и выйдем. Сейчас-то ему, подлецу, раздолье без Советской-то власти! Если жив, конечно…

Парамонов оказался жив. Более тот, мы сразу увидели его. Щуплый сильно небритый мужичонка с брезгливой миной бродил по заросшему сорняком огороду, что-то высматривая. Одет был в самую дрянную дрянь.

— Он, — шепотом засмеялся Воронов. — Он самый, жив курилка… Ну, пошли, навестим.

И зашагал первым. За ним Ваня с Мишей. Мы с Рексом замыкали процессию.

«Что чувствуешь, брат?» — спросил я.

«Плохой человек, — сурово ответил пес. — Вон тот, который за забором. Боится».

«Ну, сейчас это дело обычное», — возразил было я.

«Нет, — убежденно ответил Рекс. — Это не то. Он так боится, как будто что-то плохое сделал. Будто бы виноват. Понимаешь, хозяин?»

«Хм, — я немного озадачился, — ну, посмотрим».

И огород, и плетень, и дом — все это было у браконьера в высшей степени запустения. Не хозяин. И сам как прореха на человечестве.

Но слух у него был отменный. Видать, лесной знаток он был не хуже Кузьмича. Мы старались идти бесшумно — и вроде бы получалось, но он услыхал. И обернулся резко, как волк.

— Здорово, Прохор! — негромко окликнул Михалыч. — Узнал?

На щетинистой роже мелькнул страх, глазки блудливо метнулись туда-сюда, но тут же Парамонов постарался изобразить радостную улыбку. Вышло плохо — как у подсудимого, который хочет разжалобить судью.

— Здра… Никак Василь Михалыч? Сколько лет, сколько зим…

— Он самый. И не один, как видишь. С боевыми товарищами. А ты чего так испугался? Рыбоохраны теперь нету.

— Я? Да нет, наоборот. Чего мне пугаться? Вы же партизаны теперь? Свои, советские… Так я рад!

Воронов скептически хмыкнул, и я его понял. Что-то радости не видно.

— Ну, рад-не рад, а в дом веди. Потолковать надо.

— В дом? Ну да, заходите, заходите…

«Плохой, — проворчал свое Рекс. — Плохой человек…»

Мы прошли мимо перекошенной калитки. Увидев собаку, браконьер вздрогнул. А я подумал, что неприязнь Рекса должна быть вызвана какой-то его глубинной памятью, невидимыми нитями связывающей пса со всем животным миром. Браконьер для него — убийца.

Прошли в дом. Когда входили, я заметил, что из-под грязной заношенной кепки по виску Парамонова потекла струйка пота.

Нет, что-то здесь не так. Он боится чересчур сильно. Просто от неожиданности так не бывает.

И когда мы вошли в нищенскую избу — как будто здесь обитала коммуна хиппи или того хуже — я не упустил, как горе-хозяин украдкой метнул взгляд на вешалку слева от двери.

Ну, вешалка — это громко сказано. Несколько разномастных гвоздей, вбитых вкривь и вкось. На них висели ватник, драный тулуп, еще какая-то немыслимая хрень, которой нет названия. Вот на все это богатство воровато зыркнул Прошка.

Ребята, зайдя, озирались зачем-то, Рекс подергивал носом — запах тут был под стать интерьеру. Кислый, затхлый, поганый.

«Плохо, — ловил я от Рекса, — плохо здесь…»

Василий Михайлович заговорил:

— Ну, Прохор, ты понимаешь: мы к тебе не просто так. По делу…

А я шагнул к «гардеробу».

Тулуп. Ватник. Ничего особенного. Шевельнул ватник. Во внутреннем кармане мелькнуло что-то белое.

Я потянул это — полоска ткани шириной с дециметр. Развернул. На грязно-белом фоне была грубовато-трафаретная надпись:

Polizei.

Вот так Рекс. Вот так угадал гнилую натуру подонка.

Я молча показал повязку Воронову. И швырнул ее на стол.

Лицо Парамонова при этом побелело-не побелело — из-за грязи и щетины оно приобрело какой-то загробный оттенок.

Немая сцена. Наконец, Василий Михайлович уничтожающе протянул:

— Ах, во-от оно что… Вот, значит, как? Ясно.

И снял карабин с предохранителя.

Предатель затрясся:

— Василий Михалыч, не губи… Не виноват, заставили… Сказали — или вступай в полицию ихнюю, или убьем. Я…