Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

время я свое обещание выполнил: постарался разъяснить Рексу идиомы про резьбу в голове и «шерше ля фам». С первым затруднений не возникло, а вот насчет второго — пес никак не мог взять в толк, что люди, оказывается, говорят на разных языках. В собачьем сознании это укладывалось со скрипом.

«Как так, хозяин? Вот я любого пса пойму. Даже волки — и то я их понимаю. А вы, люди, не можете друг друга понимать? Как так⁈»

«Ну, мы все же по-другому устроены. Сложнее. И нас очень много на Земле. Людей. Когда-то мы разучились понимать друг друга».

«Это странно».

«Конечно. Ты же видишь, что люди устраивают? Войны. Истребляют друг друга».

«Почему⁈»

«Эх, брат! Если б я знал — почему? Я только и спрашиваю себя об этом. Наверное, мы не можем разобраться сами в себе. Нужны века, чтобы мы смогли сами себя понять».

«Века? Это что такое?»

Эх, черт! Опять я попал в объяснительную ловушку. Но что ж делать.

«Века? Это очень, очень, очень долго. Длинное время. Понял?»

«Стараюсь понять,» — неуверенно ответил Рекс.

Наконец, руководство закончило совещаться, вышло из штаба.

— Командиры подразделений, ко мне, — велел Денисов. И когда те подбежали к нему, приказал: — Собирайте своих. Общее построение. Женщин не надо. Пусть остаются у себя.

Через пять минут отряд был построен. Все знали, зачем общий сбор, все были потрясены до потери слов. Что тут сказать? Да ничего. Только молчать и ждать, что будет.

Выстроились в зловещем безмолвии. Слышно было, как подвывает ветер в вершинах крон.

Трое красноармейцев с сумрачными лицами вывели и поставили перед строем Синякова. Он был небрит и бледен, смотрел вниз, страшась поднять взгляд. Руки связаны.

Тишина как будто стала еще тише.

Денисов откашлялся.

— Товарищи бойцы и командиры! — громко объявил он. — Мне тяжело говорить… Но приходится признать, что у нас в отряде произошло преступление. И не просто, а самое тяжкое, какое только может быть. Убийство. Вот он, преступник, перед вами, — голос стал резким, злым.

Тот потупился еще сильнее. Командир продолжил:

— Этот гад, он из… из…

— Низменных побуждений, — подсказал Самсонов.

— Из низких побуждений убил своего боевого товарища. Нашего. Подло, по-хулигански. Ножом в спину.

Неясный ропот прошелся по строю.

— Товарищи партизаны, — Николай Семенович заговорил негромко, даже печально. — Честно: я никогда не думал, что у нас в отряде такое может быть. Однако, случилось. Вы понимаете, что этому нет прощения. Что мы здесь как одна семья, мы должны все друг за друга стеной стоять, все мы тут братья, — он слегка запнулся, — братья и сестры. И братоубийство — это смертный грех…

Тут командир вновь споткнулся, ощутив, что заезжает в библейские аллюзии. А в эти глубины лучше не лезть. И круто переложил руль:

— Товарищи! Боевые друзья! Мы собрали военно-полевой трибунал. Рассмотрели дело подсудимого Синякова, обвиняемого в убийстве. И вынесли приговор: расстрел. Нет прощения таким гадам! Убийцам не место в нашем отряде, в нашей боевой семье. Сорную траву из поля вон!.. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Красноармеец Савенко!

— Я! — выкрикнул один из троих. Все они были рядовые, но он, видать, за старшего.

— Привести приговор в исполнение.

— Есть!

Красноармейцы схватили осужденного, потащили в сторону. Он вдруг очнулся:

— То… товарищ командир! Николай Семеныч! Последнее слово! Товарищ старший лейтенант! Последнее слово!

Бойцы толкнули его к старой сосне, сами отбежали назад метров на пять.

Приговоренный упал на колени:

— Братцы! Пожалейте! Христом-богом… Я исправлю! Все что хотите! Любое задание. Все сделаю! Хоть на верную смерть пошлите…

— Огонь!

Залп хлестнул коротко и страшно. Убийцу швырнуло наземь, как тряпочную куклу.

Ни крика, ни судорог. Все.

Мгновенье смертной тишины. Как будто время замерло.

Бойцы с лязгом передернули затворы трехлинеек, выбрасывая стреляные гильзы. Время вновь потекло.

— Отряд, р-разойдись! — скомандовал Денисов. — Приступить к исполнению обязанностей.

Убийство и расстрел произвели потрясающее впечатление. Отряд изменился. Все как-то стали строже, сдержаннее. Если какая штатская расхлябанность среди партизан прежде и была, то отныне все сдуло. И как-то все на самом деле ощутили, что мы — не просто люди, грозной силой войны оказавшиеся посреди лесной трясины, а братья и сестры. Одна семья. Что все за одного, один за всех — это не просто слова, а плоть и кровь нашей жизни. Что нам надо забыть все то дрянное, что живет в душе каждого из нас. Трусость, жадность, зависть, неприязнь к соседям — все это есть в нас, куда же деваться. Но сейчас это надо похоронить в себе. Напрочь! Захлопнуть крышку так, чтобы ни одного дьявольского флюида, ни звука оттуда не было.

Мне кажется, что эта мысль по-разному пришла ко всем. И все подтянулись. Душевно очистились.

Время шло, мы старались заниматься боевой учебой. Радист Бабин в сопровождении нескольких бойцов неустанно бродил по округе, пытаясь выйти на связь хоть с кем-то с нашей стороны. Полевая радиостанция «Торн» была, конечно, слабовата, но он пытался выжать из нее все. Пока вроде бы безуспешно.

Мы трое — Воронов, Минюк, я — разбирались с трофеями, тоже по-своему пытаясь слепить взрывные механизмы из того, что есть. Мозги заработали на всю катушку, хотя получалось сумбурно.

Я сказал старшим товарищам:

— Слушайте! А давайте сделаем что-то вроде учебного пособия. Как делать и применять мины, вообще взрывные устройства в полевых условиях. Вы рассказывайте, а я буду записывать. Могу и схемы рисовать, только вы объясняйте доходчиво.

Идея понравилась. Михалыч воспрянул:

— А что? Вроде толково выйдет. А?

— Согласен, — кивнул сержант.

Раздобыли тетрадку, карандаш — его, скрепя сердце, пожертвовал из полевого планшета Самсонов. И в самом деле, наши мозговые штурмы приобрели системный характер. Взрывники бурно обсуждали, привлекали на помощь свой богатый опыт, а я старался их воспоминания, зачастую матерные, превращать в наукообразные записи с иллюстрациями — схемами взрывных устройств.

Рекс, конечно, был всегда с нами, все это слушал, иной раз недоумевал — собачьим мозгам трудновато было понять эти вещи. Я потом старался объяснить, как только мог.

— Ну ты, молодец, Егорка, — восхищался Михалыч. — Ловко у тебя выходит. Сколько классов закончил?

— Девять.

— То-то и оно. Образование — это, допустим, не куриная жопа!

Так бежали дни. И вот пришел сентябрь. Первая военная осень. Какие-то слухи о боевых действиях до нас, конечно, доходили, но насколько они были