Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

— Ничего, ничего, — убеждал командир. — В самый раз. Сейчас все так ходят. Нарочно прибедняются. Если кто чуть получше одет — сразу подозрение вызывает. Нормально. Годится.

Кепка, штаны, сапоги сгодились мои собственные. За время партизанской жизни они приобрели примерно такой же нищебродский вид. Мешок типа «сидор» — но не армейский, а гражданский. Хлеб, кусок сала, пара картофелин. Бутылка с водой. Между прочим, все это раздобыто с немалым трудом. Хлеб Лукерья Тихоновна испекла — не жареная лепешка, а настоящая небольшая буханка, правда, испеченная из того, что оказалось под рукой. Но пойдет и она.

Нож, спички — тоже самый ходовой набор странника той поры. Единственный столовый прибор и единственный источник огня и света. В целом залегендирован. А всех частностей не предусмотришь.

Обсудили маршрут. Сто двадцать километров — не шутка для пешего странника. Да еще надо стараться не привлекать внимания. По карте наметили ориентиры. Решили, что идти придется обочинами, таясь. Но по возможности надо попроситься попутчиком на какую-нибудь подводу. Про машину и речи нет — такая роскошь будет недоступна.

Словом — я выходил в открытый космос. Неизведанный, опасный и непредсказуемый. И чувствовал азарт. Чем сложнее задача, тем сильней мне хочется ее решить. Сникать, ломаться, отступать — не в моих правилах. Вперед!

И на рассвете, ежась от холода, я вышел путь, экипированный под деревенского паренька. Провожал меня Михалыч, который в отсутствие Игната Кузьмича остался лучшим нашим лесовиком. При том, что Кузьмичу, конечно, уступал.

Ну и Рекс. Как договаривались. В условиях расставания пес ментально превратился в малолетнего ребенка. Я, признаться, этого не ожидал.

«Хозяин… — все причитал он, — ты поскорее возвращайся. Ладно?..»

«Обязательно, — я старался говорить как можно искреннее и бодрее, соображая, что ирония, насмешка — это не то, что зайдет в собачью голову. — Ты, главное, не грусти. Нам грустить нельзя!»

«Понимаю. Но все равно грустно».

Черт его знает как, но Михалыч словно заглянул в Рексову душу.

— А пес-то твой… — глубокомысленно промолвил он, косясь на него, — как будто разлуку чует. Прямо как человек, паразит!

«Он что, ругается?» — огорчился Рекс.

«Да нет, просто шутит так».

Но Рекса это не развеселило.

Так мы добрались до опушки.

— Ну все, отсюда сам, — сказал Михалыч. — Смотри: идешь вдоль леса километров десять. Может, чуть поменьше. Там увидишь шоссе. Это и есть дорога на Псков. Тебе направо. И пошел, допустим. Но иди опять же лесом. По шоссе вряд ли кто, кроме немчуры ездиет. Лучше не мелькать. А ближе к Пскову, это да — там уже пойдет погуще. Постарайся поймать попутную подводу. Ну это уж, допустим, как повезет.

— Понял. Ладно, долгие проводы ни к чему. Спасибо, Василий Михалыч. Рекс, на месте!

«Хозяин…» — не справился с собой пес и тихонечко заскулил.

— Тихо, я сказал! На месте.

— Понимает, паразит, — сказал Михалыч с уважением. — А что, он и на базу сам дорогу найдет?

— Лучше нас с тобой. Ну, до встречи!

И пошел.

Сто с лишним километров для пешехода — не шутки, кто бы спорил. Да еще, по сути, по пересеченной местности — все же пробираться приходилось лесом, хоть и вдоль дороги. И я с неприятным чувством слышал постоянный гул машин, трескучий рокот мотоциклов, конский топот обозов: прифронтовой тыл вермахта работал с полной нагрузкой. Даже мне, знающему, чем закончилась война, было не по себе слышать и понимать мощь этой военной машины. Но уж таков мой характер: чем труднее, тем задорнее. Хлебом не корми, а дай совершить невозможное. Поэтому явно ощутимое военное могущество противника меня только разжигало. Ничего! Вломим вам по самые гланды. На Россию рыпнулись? Ну, теперь пеняйте на себя. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы, попробуйте сразитесь с нами… Вот один из нас — я, Егор Крылов. Иду побеждать вас, захватчиков. И свое дело сделаю! На всю жизнь запомните, и детям, и внукам навсегда закажете с Россией воевать.

Усталость и голод тоже, однако, свое дело делали, но я лишь позволял себе пригубить из бутылки на ходу. И только когда заметно обозначился закат, а натруженные ноги отказывались служить, решил сделать привал. Собственно, уже остановиться на ночевку.

Партизанская жизнь приучила меня видеть комфорт в самых спартанских условиях. Без труда я выбрал укромное и даже уютное место для ночлега, перекусил. Ломоть сала мне выделили приличный — я не мог не оценить этого, зная строжайшую экономию в отряде. Корявый каравай, напротив, небольшой, и отъедал я от него очень умеренно, памятуя о предстоящей роли горбушки. В итоге нельзя сказать, чтобы утолил голод, но червячка заморил.

И уже в густых сумерках, засыпая, дыша смолистым елово-сосновым запахом, все слышал со стороны шоссе вой моторов и громыхание шасси. А однажды услыхал дальний ноющий гул — группа самолетов прошла, как я понял, с юго-запада на северо-восток. К линии фронта. А дальше — не слышал. Уснул.

Спал крепко, но чутко. Рекса рядом не было, приходилось рассчитывать на себя. Впрочем, ничего тревожного не было, если не считать крепкого уже ночного холода. И я мысленно возблагодарил Денисова за «сюртук» — без него бы пропал. А он, плотный и толстый, стал самой подходящей постелью. А что на земле побывал, обвалялся в хвойных иголочках — так это только плюс в легенду.

Скудно позавтракал, пустился в дорогу. С подъемом Солнца к зениту постепенно теплело. И по ходу стал замечать, что вместе с транспортом вермахта начал появляться и частный — гужевой, разумеется.

Я решил им воспользоваться.

Понаблюдав, подождал, когда появится телега. Появилась. Полная сена, запряженная неказистой лошадкой. На передке с вожжами в руках — мужичок смирного вида, одетый примерно как я.

Выйдя на обочину, я махнул рукой:

— Дядя, подбрось до Пскова! Ты ведь туда?

— Туда, парень. Куда ж еще. Теперя все дороги туда… А ты-то сам откудова?

— Пожеревицкий район, — ответил я округло. — Издалека. Подкинь, а? Но заплатить смогу только разговором, сразу говорю. Могу сказку рассказать.

— Э, милый, тут опричь нас такая сказка, что хошь плачь, хошь вой, хошь песни пой… Так и быть, садись, прокачу на дармовщинку.

— Вот спасибо, дядя! Тогда я у тебя малость вздремну тут на сене, раз такое дело.

— Давай, не жалко…

И я быстро уснул, невзирая на тряскую дорогу. Разбудил меня возница уже на городской окраине:

— Эй,