Луна на воде - Саманта Сотто Ямбао

– Боже мой, – ахнул Кейшин, зажимая рукой рот.

– Дай догадаюсь, – сказала Хана, – сейчас ты пытаешься придумать, как сделать такое же в твоем мире.

– Извини, просто не могу удержаться. Невероятно. Не могу дождаться, когда увижу экспонаты. Галереи наверху?

– Мы уже в галерее. Журавлики – главная выставка Киойку Хакубуцукан. Все они созданы музейным мастером оригами. – Хана свистнула и вытянула вперед руку. Журавлик спикировал и устроился на ее запястье. Хана внимательно осмотрела птицу. – Эта – с корабля под названием «Титаник». Ты о нем знаешь?

– О «Титанике»? Да, конечно.

– Этот журавлик – пятнадцать секунд жизни одного из капитанов экипажа. Его заменили в последнюю минуту перед отплытием корабля. Тот фрагмент времени, когда, спеша покинуть корабль, он забыл отдать ключи от шкафчика, где хранились бинокли. Из-за этого занявший его место капитан экипажа не успел заранее разглядеть айсберг, в который врезался «Титаник». Пятнадцать секунд стоили жизни полутора тысячам человек.

Журавлик улетел, и Хана свистом подозвала другого – он вылетел из облаков и уселся ей на плечо. Хана взяла его и взвесила на руке.

– Этот намного тяжелее первого. Тринадцать минут. Они принадлежали человеку по имени Георг Эльзер[49]. Он пытался убить кого-то по имени… – Хана прищурилась, как будто пыталась прочитать что-то написанное мелким шрифтом, – Адольф Гитлер. Ты слышал о нем?

– Да, – сухо ответил Кейшин.

– Эльзер подложил бомбу в пивном зале, где выступал Гитлер, но Гитлер рано прервал свою речь и ушел. Бомба взорвалась через тринадцать минут, убив восемь человек и ранив больше шестидесяти.

– Что это за музей, Хана? – стиснув зубы, спросил Кейшин.

– Здесь собраны мельчайшие моменты из вашего мира, секунды и минуты, изменившие ход вашей истории. – Хана указала на окружавшие их облака: – Они тоже являются частью экспозиции. Они могли спасти один город и вызвать разрушение другого.

– Как?

– Девятого августа 1945 года должны были сбросить бомбу на город Кокура. Но из-за густых облаков над Кокурой самолет с бомбой решил сбросить ее над городом Нагасаки[50].

– К чему… – голос Кейшина сорвался, – зачем выставлять такие вещи?

– Шиикуин построили этот музей, и все собранные ими моменты служат одной цели: показать всем, что происходит в мире, свободно определяющем свой собственный курс, и напомнить нам, что худшее в сделанном выборе это… – Хана закусила губу.

– Что? – Кейшину невольно вспомнилась мягкость ее губ.

– …необходимость жить с ним, – закончила она.

Облака поредели, открывая густую бамбуковую рощу на верхней площадке музейной лестницы. Высокие зеленые стебли покачивались на ветру, шелест листвы заполнил тишину между Кейшином и Ханой. Кейшин глянул на журавлика, который следовал за ними по лестнице, и увидел, как тот безмолвно улетает в рощу.

– Я ошиблась, решив привести тебя сюда, – заметила Хана, – ты явно расстроен.

– Признаю, ощущение не из приятных, но я рад, что ты привела меня сюда. Одно дело – читать о трагических событиях в книгах по истории, и совсем другое – встретиться лицом к лицу с породившими их моментами.

– Прошу прощения. Я не учла того, какие чувства может вызвать у тебя такой музей. В нашем мире этот музей считается своего рода исторической книгой, поучительной историей о месте, которое большинству из нас даже не кажется реальным.

– Это не твоя вина. И даже не Шиикуин. Каждая секунда на выставке в вашем музее была потрачена впустую или забыта моим миром. Мы пользовались своим временем так, как хотели. Меня не огорчает то, что такая выставка есть в вашем мире. Я огорчен тем, что ее нет в моем. – Кейшин взял Хану за руку. – Я не хочу повторять эту ошибку.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не хочу тратить больше ни секунды моего здешнего времени, скрывая то, что должен сказать.

– О чем ты говоришь?

– Пойдем со мной, Хана. – Кейшин сжал ее руки в своих.

– Что?

– После того, как мы найдем твоего отца и пропавший выбор… Пойдем со мной. Я понимаю, что мой мир не идеален, но ты станешь свободной. Ты не принадлежишь этому месту, Хана. У тебя может быть жизнь. Настоящая жизнь.

– С тобой? – тихо спросила Хана.

– У тебя будет шанс сделать свой выбор. Я прошу тебя лишь уйти отсюда.

– Я не могу перейти в ваш мир. – Хана высвободилась из рук Кейшина. – Никто из нас не может. Мы исчезнем. Именно так казнили мою мать, помнишь?

– Но ее не казнили. Она по-прежнему жива. Хана, я занимаюсь наукой. Я верю в то, что могу доказать. Ты знаешь кого-нибудь, кто ушел в мой мир? Ты видела, как они исчезают? Что, если это только сказки? Мифы, созданные Шиикуин, чтобы держать вас в страхе?

– А если не сказки?

– А если я смогу найти способ доказать, что это безопасно? Тогда ты пошла бы?

Из зарослей бамбука донесся возмущенный шелест. Стебли задрожали.

– Что происходит? – удивился Кейшин.

– Они чувствуют, что где-то в роще вырубили стебли, чтобы превратить их в васи – бумагу для складывания журавликов, – пояснила Хана. – Нам нужно добраться до мастера оридзуру[51], пока они совсем не расстроились.

– Почему?

– Если они сильно расстроятся, то не позволят нам пройти. – Хана гладила стебель бамбука, пока он не успокоился, а затем шепнула ему что-то, чего Кейшин не расслышал. Ряды бамбука разделились, открыв узкую гравийную дорожку. Хана поклонилась роще: – Спасибо.

Глава Двадцать пять. Бумага

В конце дорожки на краю бамбуковой рощи белел бумажный домик. Белые журавлики собрались на веревочках, висевших в его дверях. Длинные пальцы раздвинули эту своеобразную занавеску, и из домика вышел высокий мужчина с поразительно красивыми резкими чертами лица. Его длинные светлые волосы были собраны в небрежный узел, из которого выбились несколько прядей, смягчая резкость его скул и касаясь плеч его кимоно. Зимний лис на снегу. Журавлик, следовавший за Кейшином и Ханой по лестнице, пролетел мимо них и опустился на плечо мастера.

– Хана, – сказал мужчина с улыбкой, способной растопить снег на замерзших деревьях, – я не поверил Маро, когда он сообщил мне, что ты здесь, – он глянул на журавля, – какой приятный сюрприз.

– Я тоже рада видеть тебя, Харуто, – улыбнулась Хана. – Это мой друг Кейшин.

Кейшин поклонился.

Харуто помолчал, прищурившись взглянул на него и поклонился в ответ.

– Любой друг Ханы – мой друг, – произнес он с улыбкой, не затронувшей его ясных серых глаз.

– Мне жаль, что я не сумела предупредить тебя о нашем