Снова вернутся в 80. Часть 2 - Игорь Перах

Я опустил взгляд на его руки.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Твою мать... Где были мои глаза всё это время? Каким же слепым идиотом надо быть!

На левом запястье полковника Зорина тикали простенькие советские часы «Полет» в поцарапанном латунном корпусе. Манжеты его гражданской рубашки под серым пиджаком были слегка обтрепаны, а локти самого пиджака — засалены от долгой работы за канцелярским столом. Из-под брюк виднелись начищенные до зеркального блеска, но старые, со складками на сгибах ботинки — классические военные офицерские полуботинки, которые выдавали по вещевому довольствию.

Передо мной сидел не будущий олигарх. Передо мной сидел нищий фанатик угасающей Империи. Идейный солдат, который за свою тридцатилетнюю безупречную службу на благо Родины нажил только эти протертые локти на пиджаке да казенную квартиру в Хабаровске. И золото они мыли не для швейцарских банков, а для того, чтобы у дышащего на ладан Госплана был хоть какой-то валютный резерв.

— И что теперь? — хрипло спросил я. — Что со мной будет?

— А сейчас, сынок... — Зорин медленно поднялся, поправил лацканы своего старого пиджака. — Ты пойдешь к родителям и скажешь им, что тебя переводят в специализированный спортивный интернат в городе Чехове, под Москвой. Все необходимые документы я подготовлю лично. Завтра же.

— Я не хочу в интернат, — тихо, но твердо ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного отчаяния.

— А тебя никто не спрашивает, Пахомов, — полковник посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах промелькнула брезгливость профессионального чекиста к мелкому спекулянту. — Выбор у тебя небогатый: либо спецшкола под нашим плотным присмотром, либо тюрьма по $88$-й статье за валютные махинации с «видиками». Поедешь на малолетку ломать здоровье, а оттуда — во взрослый лагерь. Выбирай.

Я молчал. В голове творился настоящий хаос. Мой идеальный, выверенный до мелочей план эмиграции только что полетел псу под хвост. Прощай, стоматологический институт. Прощай, тихая учеба в Хабаровске. Прощай, Ленка со своими хрустальными замками семейного счастья... Всё сгорело в один миг.

— Твоя жадность тебя и сгубила, Игорь, — жестко добавил Зорин, подходя к двери. — Но чтобы ты не считал нас грабителями и знал, что слово офицера я держу... Твой брокерский счет в Токио открыт и успешно работает. Можешь делать со своей долей всё, что твоей душеньке угодно.

Полковник взялся за ручку двери, собираясь выйти вместе с Хваном.

— Вы решаете прямо сейчас, Пахомов, — бросил он через плечо. — И да, советую максимально честно ответить Александру Ивановичу на все его вопросы. Ему работать с твоими прогнозами.

— Илья Игоревич! — крикнул я ему в спину, лихорадочно пытаясь удержать ускользающую реальность. — Мои условия!

Зорин остановился, медленно повернув голову.

— Я согласен на интернат. Но с одним условием: каждые полгода я должен получать телексную или телетайпную распечатку состояния моего брокерского счета. В запечатанном конверте, лично в руки. И возможность перевода активов в 1987 году...

Я хотел сказать «при падении рынка в октябре 1987 года», но вовремя прикусил язык. Мой взрослый разум вовремя забил набат: если я сейчас выдам им точную дату величайшего обрушения американской биржи, они меня точно отсюда живым не выпустят. Слишком много денег будет на кону, проще пустить пулю в затылок «провидцу».

— ...в акции Nike в 1987 году, — быстро закончил я, выровняв дыхание.

Полковник Зорин вдруг резко, с невиданной для его возраста скоростью развернулся, сделал два широких шага назад и с силой схватил меня за воротник куртки, рванув вверх. Моя аляска затрещала по швам.

— Да кто ты такой, сука, Пахомов?! — прорычал он мне прямо в лицо. Его глаза дико округлились, а дыхание стало тяжелым, прерывистым. Он яростно встряхнул меня, как тряпичную куклу. — Откуда у шестнадцатилетнего школьника из хабаровских бараков эти термины?! «Активы», «девальвация доллара», «телетайпные распечатки», «акции Nike»?! Кто за тобой стоит, паскуда?! Говори!

— Я... я не знаю... — прохрипел я, силясь дышать под его железной хваткой. — Это просто... прозрения. Как вспышки молнии в голове. Накатывает — и я вижу цифры, даты, графики... Клянусь вам! Но если вы сделаете то, о чем я прошу, я дам вам столько информации, сколько ваши аналитики за сто лет не соберут. Вы спасете миллионы для страны, я клянусь!

Полковник несколько секунд тяжело дышал мне в лицо, буравя меня сумасшедшим взглядом контрразведчика, а затем медленно разжал пальцы. Я мешком рухнул обратно в кресло, судорожно потирая шею.

Зорин отступил на шаг, брезгливо оправил манжеты своего старого серого пиджака и тихо, с глубоким презрением произнес:

— Какая же ты всё-таки мелкая, шкурная душонка, Пахомов. — Зорин брезгливо оправил манжеты старого серого пиджака. — Торгаш до мозга костей. Ты обладаешь величайшим даром. Ты мог бы спасти миллионы от нищеты и хаоса, которые сам же пророчишь. А ты за свои баксы дрожишь. Тебя от родителей увозят под конвоем, жизнь твоя рушится на глазах — а ты торгуешься за акции. Зачем тебе эти бумажки, скажи мне? Что ты на них купишь там, в своём светлом будущем?

Я молчал. И вдруг понял, что объяснить этому человеку я не смогу. Никогда. Потому что мы говорили на разных языках. Он — на языке Родины, долга, империи. А я — на языке человека, который один раз уже всё это пережил. И знал, чем кончится.

Как объяснить полковнику, что я видел, как рушится его несокрушимый мир? Как объяснить, что я помню пустые прилавки, талоны на сахар, инженеров, торгующих сигаретами поштучно у метро? Как рассказать ему про учителей, которые мыли подъезды, про офицеров его же Конторы, которые через шесть лет пойдут в охрану к тем самым «торгашам», которых он сейчас презирает? Про стариков, у которых сгорят все сбережения за одну ночь, и они будут стоять в очереди, сжимая в руках книжки с цифрами, которые больше ничего не значат?

Он считал меня жадным. А я просто один раз уже стоял голым на этом ледяном ветру. И знал: когда земля уходит из-под ног, спасает не вера. Не идея. Не присяга. Спасает то, что можно обменять на хлеб. На лекарство. На билет.

— Вы спрашиваете, зачем мне деньги, — тихо начал я, выпрямляясь в кресле и расправляя измятый воротник. — Я отвечу честно, товарищ полковник. Только вы не поверите.

Зорин