Вещегон - Антон Конышев

– Кем, – Клим споткнулся на полуслове, быстро поправился, – чем вы были? Ну, тогда, раньше?

Сергей Сергеевич пожал плечами, сказал, будто оправдываясь:

– Не знаю, не помню. Не помню даже, когда забыл. Стать человеком, оказывается, не так уж и сложно. Оставаться им – вот главная трудность. И я не справился. Точнее, теперь не справляюсь.

– Разве? – искренне усомнился Клим. – А, по-моему, у вас всё окей. Судя по виду.

Сергей Сергеевич невесело улыбнулся, и внезапно глаза его вспыхнули задорным блеском.

– А знаете, что я помню? Помню, как пьянел от счастья в самом начале. Как дурел от свободы, как смаковал каждый прожитый день. Мне тогда казалось, что это упоение жизнью навсегда. Впрочем, мне сложно объяснить, а вам, простите, сложно понять.

Клим почувствовал лёгкий укол обиды, а уязвлённое самолюбие тут же надуло губы. Нечто подобное, да что там, слово в слово, ответила ему однажды Ася: «Вам исконным не понять, что значит быть живым. Вы никогда не были мёртвой вещью». Да, именно так она и сказала. И Клим запомнил. Теперь же перед ним сидел нестарый ещё, полный сил успешный во всех смыслах человек и просил его, Клима…

– Мне действительно повезло, – донёсся до него голос Сергея Сергеевича.

Клим очнулся и посмотрел на гостя гораздо пристальнее. А тот продолжал.

– Повезло. В самом начале я оказался, как это сейчас принято говорить, в нужное время, в нужном месте. Так что вопрос моей натурализации, назовём это так, прошёл достаточно гладко.

– Натурализации? – переспросил Клим, не совсем улавливая суть.

– Это самый подходящий термин, – подтвердил Сергей Сергеевич. – Биография, документы, прочие нюансы, без которых в современном мире жить, как минимум неуютно, а как максимум невозможно и даже опасно. Человек не может просто взять и появиться ниоткуда. Так что да, мне помогли. Не спрашивайте, кто, как и зачем. Вам эта информация совершенно ни к чему. Да и спокойному сну она отнюдь не способствует. Речь ведь не об этом.

Клим ждал не торопил. В конце концов, а что ему оставалось?

Сергей Сергеевич взял со стола очки, повертел в руках, водрузил на законное место. Взгляд его потемнел, а черты лица снова заострились.

– Годы, – снова заговорил он, – много лет, гораздо больше, чем вам кажется, ничего не предвещало. А потом, представьте, я однажды проснулся и понял, что всё меняется. Очень давно, медленно, почти незаметно. Неумолимо. Я просто не замечал или не хотел замечать, как тают чувства, выцветает мир вокруг, как разрастающуюся чудовищным зевом пустоту внутри капля за каплей заполняет ощущение собственной чужеродности. Это действительно очень сложно объяснить Я долго подыскивал подходящие слова, но их попросту не существует в человеческих языках. Как брошенный любимыми родителями ребёнок, я живу даже не по инерции, по прихоти. Мир не отторгает меня, но и не принимает. Больше не принимает. Я инородное тело. Не прижился и вот тихо гнию и разлагаюсь.

Клим с подозрением покосился на собеседника и даже постарался незаметно принюхаться, однако ни внешних признаков разложения, ни тошнотворного сладковатого запаха не уловил. Зато гость, заметив его потуги, не смог скрыть невесёлой улыбки.

– Конечно, я выражаюсь метафорично. Тем не менее, именно так себя и чувствую. Не верите? – он что-то поискал глазами, потом кивнул в сторону стоявшего на столе заварочного чайника. – Вот чайник. Какого он цвета?

Клим присмотрелся.

– Синий. Или голубой.

– Синий или голубой, – с внезапной нежностью повторил за ним Сергей Сергеевич, и лицо его на долю секунды исказилось, как у постаревшего младенца. – А я вот, представьте, не вижу. Лет пять уже. Откуда-то знаю, что синий, а видеть не вижу.

Клим не нашёлся, что ответить.

– А яблоко? – Сергей Сергеевич взял с блюдечка половину недогрызенного, потемневшего уже яблока и протянул Климу. – Оно пахнет?

– Пахнет, – не стал врать Клим и зачем-то добавил, – вкусно. Только оно всё равно кислое.

Сергей Сергеевич кивнул и бережно положил огрызок на место.

– Это похоже на старую чёрно-белую фотографию, – бесцветным голосом проговорил он после недолгого раздумья, – смотришь на неё и знаешь, что небо там синее, трава зелёная, снег хрустит, а яблоки пахнут. Знаешь, но не видишь, не чувствуешь, потому что она чёрно-белая и цветной уже не станет никогда. Я не хочу жить в такой фотографии, Клим. Это больно. Не физически. Глубже.

На затылок словно легла чья-то широкая тяжёлая ладонь. Голова сразу заболела, накатилась неприятная слабость. Клим невольно скривился, совершенно не заботясь о том, примет ли одушевлённый это на свой счёт или нет.

– Хотите сказать, что за столько лет вас ни разу не ловили? – спросил он просто, чтобы хоть что-то спросить.

– Отчего же? Пытались, – с готовностью отозвался Сергей Сергеевич. – Первое время, как и все, наверное, я ни о чём-то подобном и знать не знал. А когда столкнулся с… вашим коллегой – ударил, сбил с ног и сбежал. Помню, что страха в тот момент не чувствовал совсем. Скорее, разочарование и злость, что ли.

Клим вспомнил, как после встречи с мопсом его несколько часов, ломало, корёжило и с хрустом виртуозно выворачивало наизнанку и от всей души мысленно посочувствовал незадачливому собрату по несчастью.

– Что ж, учёл, научился скрываться, быть по возможности осторожным и незаметным, – продолжал меж тем Сергей Сергеевич, – со временем пришла способность заранее предчувствовать очередную нежелательную встречу. Когда совсем прижимали, менял место жительства. Города, страны, пару раз даже континенты. Не скажу, что меня это угнетало или ограничивало. Скорее наоборот. До определённой поры. Впрочем, позже, когда средства и положение стали позволять, просто принял необходимые меры предосторожности. Ничего особенного. Довольно стандартные для человека моего круга.

– Погодите-ка! – насторожился Клим. – А меня эти ваши меры предосторожности в бетон не закатают, если что?

– Не закатают, – Сергей Сергеевич стал очень серьёзен, – им даны соответствующие очень чёткие указания на любой случай. Не сомневайтесь, вам совершенно не о чем беспокоиться. Ни вам лично, ни вашим друзьям, – чуть заметный наклон головы в сторону соседней комнаты не остался без внимания Клима, – я никому не желаю зла. Зло – это пустота. А пустоты во мне и