На пределе прочности - Дмитрий Валерьевич Иванов

Последний я успел пролистать ещё в магазине: рейтинги по всем весовым категориям, результаты международных боёв, интервью, постеры и подробные разборы крупных поединков — едва ли не по каждому раунду. Годная вещь.

Из учебной литературы нашёл Championship Fighting Джека Демпси и какой-то современный учебник по боксу с пошаговыми фотографиями.

Демпси взял сразу. Пусть книга и не новая, но человек знал, о чём писал. Вторую книжку тоже прихватил — чисто посмотреть, чему тут учат начинающих.

Светка тем временем откопала в букинистическом отделе старую Библию, а в киоске неподалёку от магазина купила серебряный крестик на цепочке. Тоже старинный на вид.

— Дарю! — торжественно объявила она и повесила его мне на шею.

Это она так озорничает. Знает ведь, что к религии я отношусь спокойно, без особого трепета. Но крестик снимать не стал. Подарок всё-таки.

Домой, а точнее, в гостиницу, мы вернулись уставшие и всё-таки промокшие — уже возле самого отеля нас накрыл ливень. Тем не менее к ужину Светка вышла при полном параде и продолжила морально добивать своей красотой постояльцев отеля. Причём в основном женщин, как ни странно. Хотя чего тут странного — все мужчины в ресторане пялились на неё, забывая о собственных спутницах.

Узкое голубое платье сидело на Аюкасовой как вторая кожа. И пусть не мини — зато все изгибы фигуры были на виду. Смелый наряд по нынешним временам, что и говорить.

— Что, не к месту надела? — насторожилась Светка, поймав мой взгляд.

— Всё нормально, Свет. Платье отлично на тебе сидит, — честно сказал я.

— Вот! А Серёже не понравилось, когда я в нём пришла. — Светка обвела ладонями свою фигуру и вдруг выдала: — Штыба, а ведь всё это могло быть твоим!

— И что, теперь уже поздно? — подколол я.

— Поздно! Теперь всё это Серёжино!

— Свят, свят, свят, — искренне перекрестился я. — Успокоила.

— Простите, вы русский? — неожиданно обратился ко мне седой джентльмен с бородой. По-русски он говорил странно, но вполне понятно. — Я вижу, ещё и верующий? Какой церкви?

И тут я понял, что перекрестился двумя пальцами. Ну не часто я это делаю. Вот и вышло как-то по-старому. Или не по-старому, а по-старообрядчески.

— Русский, — осторожно ответил я. — А вот насчёт верующего вы, думаю, сильно поторопились.

— Но креститесь двумя перстами…

— Это я просто от неожиданности. Вот она меня напугала, — кивнул я на Светлану.

Светка прыснула, но тут же сделала вид, что вообще тут ни при чём.

Старик посмотрел на крестик у меня на груди, потом на мою спутницу, потом снова на меня. Взгляд у него был не назойливый, а какой-то цепкий. Как у человека, который что-то прикидывает в голове.

— Вы старовер?

— Нет. Скорее, нестарый маловер, — честно признался я. — Но про два перста знаю. У нас в России много староверов.

Особенно много я слышал про отшельников, живших в саянской тайге. После истории Лыковых о таких людях знали не только в Красноярском крае — о них говорила вся страна.

— У нас тоже, — тихо отозвался незнакомец. — В Орегоне русских хватает. Только общины разные. Я священник.

— Это я уже успел понять, — буркнул я и представился.

Фамилия моя его явно заинтересовала, но расспрашивать он не стал. Сам назвался Иваном Егоровичем. По документам он, наверное, числился каким-нибудь Джоном, но представился именно по-русски.

— Мы не беспоповцы какие, — сразу уточнил он, словно это должно было многое мне объяснить. — У нас священство сохранилось. Белокриницкая иерархия. Церковь здесь уже давно стоит.

— Это Румыния? — наморщил я лоб.

Старик заметно оживился.

— Вы знаете?

— По работе приходится знать всякое. Я в ЦК занимаюсь международными организациями.

Вот тут он посмотрел на меня уже совсем иначе. Не как на случайного русского с красивой спутницей, а как на человека, с которым можно поговорить на серьезные темы.

— Тогда, может быть, вас сам Господь послал.

— Давайте без Господа, — поморщился я. — Он меня обычно посылает туда, куда я сам ехать не собирался. Что у вас случилось?

Иван Егорович помолчал. Видно было, что говорить при Светке ему не слишком удобно. Но на лице у Аюкасовой уже появилось то самое упрямое выражение, которое означало: она всё равно никуда не уйдёт.

— У нас община, — начал он. — Не здесь, в отеле, конечно. В Орегоне. Мы староверы. Много лет держали связь с митрополией в Румынии, в Брэиле. Хотя по старой памяти всё равно говорим — Белая Криница. Переписывались, получали книги, советовались по церковным делам… Священники туда ездили. Я и сам бывал дважды. А потом…

— А потом Чаушеску закрутил гайки, — догадался я.

Иван Егорович кивнул.

— Последние годы почти всё стало нельзя, — продолжил Иван Егорович. — Письма не доходили, ответы тоже. Через обычную почту — пустое дело. Передавать через знакомых опасно — прежде всего для них самих. А обращаться к румынским властям было ещё хуже. Мы даже не знаем, кто там жив, кто остался при митрополии и что вообще с ней происходит. Может, нам и писали, только до Орегона ничего не дошло. А сильнее давить мы боялись — вдруг своим интересом лишь навредим людям.

— И чего вы хотите от меня?

— Просто узнать, можно ли теперь снова писать. Передать письмо. Помочь деньгами. Может быть, пригласить кого-нибудь от митрополии к нам. Не ради политики — ради церкви.

— «Не ради политики» в нынешней Румынии звучит даже смешно, — вздохнул я.

— Но теперь же там свобода? — с надеждой спросил Иван Егорович.

— Теперь там бардак. Свобода, конечно, уже есть, только пока никто не знает, что с ней делать.

Иван Егорович не улыбнулся. Пришлось и мне перестать ёрничать.

— Ну, напрямую выйти на митрополию я вам не обещаю, — поразмыслив, сказал я. — Я вообще человек не церковный. Если сейчас начну звонить и говорить: «Здравствуйте, я из ЦК. Соедините меня со старообрядческим митрополитом», меня, скорее всего, даже слушать не станут.

— А что можно? — с надеждой посмотрел на меня старик.

— Можно попробовать через наше посольство в Бухаресте. Провести это не как церковный вопрос, а как гуманитарный. Скажем, русская община в США хочет после падения режима