На пределе прочности - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Форман — мужик исполнительный, — хмыкнул я. — Сказано было во втором, значит, во втором.

Светка хихикнула.

— Я поставил не всё, — быстро стал объяснять Романов, будто оправдываясь. — Я не сумасшедший. То есть вчера был, наверное, почти сумасшедший, но не настолько. Поставил часть. Сначала вообще хотел мало, дурак, потом вспомнил, как вы говорили… и поставил много.

— И сколько выиграли, если не секрет?

Он назвал сумму. Я присвистнул. Не потому что выигрыш был огромный, а потому что для человека, который ещё вчера собирался свести счёты с жизнью, это был весомый повод пока с этим делом повременить.

— Неплохо, — оценил я. — Долги закроете?

— Две трети сразу. Банк, квартира, доктор. И с работой теперь можно не хвататься за первое попавшееся. Потерплю, выберу хорошую. Годик даже повыбирать могу. И ещё… — он замялся. — Я позвонил сестре. Мы почти год не общались. Она плакала. Я тоже… немного.

— Это лишнее, — усмехнулся я. — Мужчина плачет только когда ему попадут ниже пояса. И то не сразу — сначала матерится.

Романов громко рассмеялся. На нас оглянулись.

— Я хотел вам отдать часть выигрыша…

— Даже не начинайте, — отрезал я.

Понятно, что человек от всей души предлагает. Но у нас, советских, собственная гордость, как сказал поэт-классик. Особенно что касается денег.

— Но без вас…

— Без меня Форман всё равно уложил бы Куни. Вы просто вовремя об этом узнали.

— Нет, мистер Штыба. Вы меня вчера не только ставкой спасли. Я понял: моя полоса неудач позади. Надо просто не сдаваться.

— Николай, вы себя сами спасли. И вообще, я бы мимо прошёл, это Светлана заставила остановиться. Её и благодарите.

Романов повернулся к Светке.

— Спасибо вам.

Аюкасова неожиданно серьёзно кивнула. Даже улыбаться перестала. Иногда она меня вообще удивляет.

— Я хотел… — Романов достал из внутреннего кармана конверт. — Это не деньги, — поспешно пояснил он. — Здесь мой адрес и телефон. Если вам когда-нибудь понадобится человек в Портленде — машина, перевод, дом, что угодно. Я не сильно богатый человек, но теперь я хотя бы человек.

Тут отказываться было уже неудобно. Ему явно требовалось меня отблагодарить хоть чем-нибудь. Беру конверт.

— Хорошо. Только есть одно условие.

— Какое?

— Больше никаких лотерейных билетов и обниманий с деревьями.

— Обещаю.

— И с виски осторожнее.

— Да я вообще обычно не пью. Я же из семьи староверов.

— Староверов? А Ивана Егорыча знаете? — тут же влезла Аюкасова. — Он…

— Знаю, — кивнул Николай. — Но мы давно не виделись. Я как поступил в Университет Орегона, так от общины отдалился. А вы его откуда знаете?

— Вашего священника? Случайно встретили в отеле. Хороший у вас университет в Портленде? — заинтересовалась Светлана.

— Я учился не в Портленде, а в Юджине. Это недалеко. Университет Орегона. Есть ещё Университет штата Орегон, он в Корваллисе. Их «бобры» — наши главные соперники.

— Бобры? А вы тогда кто?

— Мы утки! — с гордостью ответил Николай.

— Забавно, — хором выдали мы со Светкой.

— Я завтра буду смотреть ваш бой, — пообещал на прощание Николай.

— Это не бой, а показательное выступление, — автоматически поправил я.

— Конечно, — серьёзно кивнул он. — Но я всё равно буду болеть за вас. Тут, подозреваю, таких будет немного.

— Только не делайте ставок, — предупредил я. — Соперник серьёзный, а я растренирован.

— Тогда я поставлю не деньги. Свечку. За вашу победу. И помолюсь.

— Вот это лучше, — вздохнул я. — Дешевле, и налоговая не придерётся.

В самолёте до Нью-Йорка мы почти всё время спали: лететь пять с лишним часов, к тому же ночь уже, считай. Часа в три приземлились в самом большом мегаполисе США и, заселившись в гостиницу, я решил доспать ещё хотя бы до девяти.

На взвешивание мне к десяти. Сам бой — в восемь вечера. Это очень по-американски: народ как раз вернётся с работы и потребует своё законное — хлеба и зрелищ. Хлеб у них, правда, давно превратился в пиццу, хот-доги и куриные крылышки, но смысл остался прежним: главное, чтобы было что жевать и чем запивать, в то время как на экране бьют морды.

Номер у нас был забронирован заранее, так что в девять тридцать я уже стоял внизу, в фойе гостиницы, и высматривал Фальсиньо. Светка ещё дрыхла, но на бой обещала явиться. Завтра, кстати, перед отлётом в СССР, у нас с ней запланирован ещё визит к «Нью-Йорк Рейнджерс».

— Господин Штыба, это успех, — подкрался сзади промоутер.

— Что именно? — зевнул я. — То, что я не проспал?

— И это тоже, — широко улыбнулся Фальсиньо. — Но я про билеты. Уже сегодня утром всё пошло быстрее, чем я предполагал. Телефон не молчит, и телевидение довольно. Газеты кстати хотят ваше фото, я конечно дал из советских. Мурер тоже подтвердил участие. Удачно, да?

— Удачно будет, если мне сегодня голову не оторвут, — философски заметил я.

Фальсиньо на секунду перестал улыбаться, но быстро вернул лицо на место.

— Это выставочный бой.

— Не знаю как Мурер, а я буду драться в полную силу.

Машина ждала нас у входа. Чёрная, длинная, с чернокожим водителем в форменной кепке. Не президентский лимузин, конечно, но выглядела вполне представительно.

— Садитесь, — распорядился Фальсиньо. — Нам недалеко.

— Где будет взвешивание?

— В зале при комплексе. Потом короткая пресс-конференция, несколько фото, рукопожатие. Только без драк глазами, пожалуйста.

— Это как? — не понял я.

— Вы иногда смотрите на людей так, будто уже мысленно выбираете место, где их будете хоронить.

Ну ты посмотри! И этому мой фамильный взгляд не нравится.

— Профессиональная деформация. Ничего личного, — пожал я плечами.

Фальсиньо хмыкнул и сел рядом. Машина мягко тронулась. Нью-Йорк за окном был серый, хмурый или даже злой и деловой. После размеренного и спокойного, относительно конечно, Портленда контраст чувствовался сразу.

— Вы очень советский человек, господин Штыба, — вдруг заявил Фальсиньо.

— Это комплимент?

— Сегодня — да. Для рекламы очень хорошо. Советский чемпион. Загадочный и сильный. Настоящий русский медведь! Не улыбается без причины и помогает детям. Вы меня понимаете?

— Йес оф кос, — пробормотал я.

Фальсиньо полез